Ба Цзинь - Осень

Го-гуан растянул рот в довольную улыбку, бормоча что-то вежливое в ответ. Но Мэй уже ничего не слышал. Мысленно сравнивая Го-гуана и Цзюе-миня, он чувствовал, что по-прежнему отдает предпочтение брату. Он вспомнил, что читал экзаменационное сочинение Го-гуана об уличных боях в Чэнду на 6-м году Республики. В его усталой голове вновь зазвучали трафаретные фразы: «Наш полководец Лю из Сычуани… Наш полководец Дай из Гуйчжоу…» Мэй чувствовал, что туман застилает ему глаза. Слова отца вселили в него страх, и Мэю вдруг показалось, что в комнате, куда заглядывало жаркое, летнее солнце, более мрачно, чем в холодной пещере.

Чжоу Бо-тао, увлеченному беседой с Го-гуаном, с которым они нашли общий язык, было не до Мэя. Да он и не мог предполагать, что у его сына, которого он сам воспитывал, на душе может быть что-то другое.

— Говорят, в Гуандуне появились какие-то передовые личности, которые переделывают старые истины на свой лад. Дескать, «из тысячи пороков первый — уважение к родителям, из тысячи добродетелей первая — разврат» [19] Искажение старого изречения: «Из десяти тысяч добродетелей первая — уважение к родителям, из десяти тысяч пороков первый — разврат». . Да этих бродяг просто хочется побить, — возмущался Го-гуан.

Чжоу Бо-тао неожиданно вздохнул:

— Да, времена не те пошли. Вот уж поистине ни почета к должности, ни уважения к сану. На отцов и не смотрят, а детей ни во что не ставят. Побольше бы таких горячих поборников старой морали, как Фэн Лэ-шань, тогда можно было бы избежать падения нравов…

— Но ведь он тоже путается с артистами, да и наложницы у него есть… — не выдержал Мэй, которому казалось, что его преследует какое-то многоглазое, страшное чудовище. Но отец не дал ему закончить.

— Не ври, ублюдок! Чего суешься? — набросился он на Мэя с досадой и раздражением, — «Женщина и мужчина да живут вместе!» — бот первооснова человеческих отношений. Не знаешь, а осмеливаешься злословить! Пошел вон!

Мэй не ожидал от отца такой вспышки гнева. С потемневшим худым лицом, зло сверкающими глазами п широко открытым ртом с острыми желтыми зубами отец напоминал Мэю хищника, готового растерзать его. Испуганно вздрогнув всем телом, Мэй, оробев, повторил несколько раз: «Хорошо, хорошо» — и с бешено колотившимся сердцем вышел из кабинета.

Но авторитет отца уже несколько померк в глазах сына. Отец вызывал у него чувство страха, но отнюдь не доверия. Мэй прошел в зал, затем во дворик, стараясь понять, какая же связь между «первоосновой человеческих отношений» и увлечением мальчиками-артистами и наложницами. Так и не поняв этого, он угрюмо бродил по дорожкам. Идти в «комнату новобрачных», чтобы посмотреть, как там идет подготовка, было неудобно. Он направился к Юнь.

Та как раз болтала в своей комнате с Шу-хуа. Согласно обычаям свояченица не должна встречаться с мужем сестры, и девушкам пришлось укрыться в комнате. Они обе не переносили присутствия Го-гуана, но выставить его за дверь было не в их силах. Печальный вид Мэя удивил их.

— Что же ты не с гостем? — спросила Юнь.

— Отец не хочет, чтобы я был там. Он меня выгнал, — тихо пожаловался Мэй.

— Выгнал? Что же ты сделал? — еще больше удивилась Юнь.

— Они разговаривали, ругали новые школы, студентов. Даже Цзюе-миня отец не пощадил. Потом они заговорили о семействе Фэн, ну я и вставил словечко, — простодушно рассказывал Мэй все с тем же выражением смущения и робости. — Не знаю, почему отец вдруг рассердился.

— За что же дядя рассердился на тебя? Что ты сказал? — забеспокоилась Юнь.

— Цзюе-миню досталось? Как же дядя ругал его? — взволнованно и вместе с тем сердито спросила Шу-хуа в один голос с Юнь и встала с плетеного стула, стоявшего у изголовья кровати.

Усевшись на стуле около квадратного столика, стоявшего у дверей, Мэй кратко рассказал все происшедшее.

— По-моему, дядя сходит c ума, — не удержалась Шу-хуа.

— Потише, сестрица, — предупредила Юнь, бросив осторожный взгляд на дверь и окна.

— Неважно, они не услышат, — отмахнулась Шу-хуа. — А если дяде и расскажут, я просто перестану бывать у вас. Только и всего! Есть чего бояться!

Юнь и Мэй изумленно уставились на нее. Она казалась им какой-то непонятной. Даже Юнь удивилась такому ходу мыслей Шу-хуа.

— Чего вы на меня уставились? — в свою очередь удивилась Шу-хуа. Она считала, что не сказала ничего необычного, п не понимала, чем могла вызвать их удивление.

Юнь и Мэй задумчиво молчали. Неожиданно Юнь улыбнулась; ей казалось, что она поняла, в чем дело — ведь если подумать, то слова Шу-хуа были совершенно справедливы. Шу-хуа могла говорить все, что она думает, и все же оставаться веселой, пожалуй даже более веселой, чем они, — она ничего не теряла. А они вряд ли чего-нибудь добились бы таким поведением — разве только получили бы лишние огорчения.