Ба Цзинь - Осень

Когда Чжоу-гуй вышел, Цзюе-синь вкратце изложил брату все, что. ему сообщил слуга.

— Пойдем со мной, ладно? — попросил он брата.

Цзюе-минь нахмурился и не отвечал. Он размышлял: сегодня ему нужно было в другое место.

Цзюе-синь умоляюще глядел на него.

— Мама сейчас у тети Чжан, — пояснил он, — и нет нужды звать ее. Пойдем со мной — вдвоем лучше.

— Я сам собирался сегодня к тете Чжан, — признался Цзюе-минь.

— И я пойду с тобой. У них сегодня — день памяти дяди. А у бабушки я долго не задержусь. Потом вместе пойдем к тете Чжан. Цинь уже выздоровела, можем пригласить ее на днях к нам.

Волей-неволей Цзюе-миню пришлось согласиться. Цуй-хуань, не ожидая распоряжений Цзюе-синя, предложила:

— Я пойду скажу, чтобы младшему барину тоже подавали паланкин, — и вышла.

Когда носилки братьев остановились у главной гостиной особняка Чжоу, Чжоу-гуй проводил их внутрь.

В это время из своей комнаты вышел, опустив голову, Мэй; при виде братьев на его бледном лице появилось выражение радости, и он быстро пошел к ним навстречу.

— Как ты кстати, Цзюе-синь, — умоляюще зашептал он, подойдя к брату и хватая его за руку. — Помоги мне! — Вид у него был плохой; ввалившиеся щеки, темные круги под глазами, морщины на лбу, сошедшиеся у переносицы брови, тупой взгляд, дрожащий голос.

— Ты хоть скажи, в чем дело? — растерянно произнес Цзюе-синь, напуганный жалким видом Мэя.

— Ну скажи, что мне делать? Жена поссорилась с бабушкой. Ввязался отец и оскорбил бабушку. Она сегодня ничего не ест, говорит — уйдет в монастырь. Бабушка вместе с мамой накинулись на меня: говорят, что я жену защищаю. А жена тоже обвиняет меня, что я бабушку поддерживаю. Сейчас плачет в комнате, кричит, что к своему отцу вернется. Ну, скажи, Цзюе-синь, что мне делать? Уговариваешь ее — плохо, не уговариваешь — опять плохо! Всегда я оказываюсь виноватым, — тихим голосом жаловался Мэй, в отчаянии сложив руки на груди. В глазах его были и боль, и усталость, и ужас.

Цзюе-минь взглянул на брата. «Ну-ка, на что ты решишься?» — думал он. Цзюе-синь с жалостью глядел на Мэя. «Уж тебе-то надо было бы быть решительнее, — думал он, — и не брать пример с меня. А ты даже слабее меня!» И мягко, но с ноткой укоризны обратился к нему:

— Честно говоря, Мэй, у твоей жены характер тоже не из легких. Бабушка с ней ладить не может. Ведь бабушка старше ее — ей уступить нужно. Зачем сердить старого человека?

— Ты не знаешь, Цзюе-синь. Я ведь и сам так думаю. Жена, в общем-то, ничего. Вот только если вспылит — тогда ей все нипочем. А я между двух огней, — поспешил оправдать жену Мэй, как если бы его самого несправедливо обидели. Видя, что братья молчат, он продолжал: — Жена все больше расходится, а отец на ее стороне. Разве я могу перечить отцу? Приходится слушаться жену. А ведь, говоря по справедливости, она обычно хорошо ко мне относится.

Цзюе-минь не выдержал.

— А ты бы лучше разобрался: кто прав, кто виноват, чем слушать что попало, — холодно бросил он.

— Я просто не знаю, — попробовал отговориться Мэй, но понял, что братья не верят ему. Под прямым взглядом двух пар глаз он был вынужден признаться: — Я действительно боюсь их, всех боюсь. — Взглядом, полным безнадежности, он уставился в небо, и его лицо, освещенное солнцем, своей смертельной бледностью напоминало лицо мертвеца.

Презрительный взгляд Цзюе-миня случайно упал на это жалкое лицо. Чувства его вдруг переменились: он вздохнул и закусил губу. Он почувствовал, как в нем растет жажда мщения, требовавшая удовлетворения; ему хотелось бросить несколько язвительных слов в лицо тем людям, которые, по его мнению, этого заслуживали.

А Цзюе-синь в смятении смотрел на Мэя, не понимая, как такой молодой человек мог стать таким жалким, безвольным, бессловесным существом. Ему казалось, что его самого вынуждала к этому окружающая обстановка и давление старого мира. А ведь Мэй сам отказался от всего, ползал в ногах у тех, которые безжалостно топтали его, принося в жертву своим интересам. Мэй даже не понимал, что он делает, по какому гибельному пути идет. Невероятно! Цзюе-синь хотел увидеть на лице Мэя хоть проблеск протеста, стойкости и решительности, или в крайнем случае молодого задора! Увы. Это ужасающе бледное, истощенное лицо все так же неподвижно стояло у него перед глазами, не вызывая ни тени надежды. Даже Цзюе-синь считал, что этот юноша бессмысленно погубил свое будущее. Скептицизм Цзюе-синя перешел в жалость. Однако он не удержался от укора: