Август Стриндберг - Серебряное озеро

Я обратил внимание на то, что жена пропускает мои слова мимо ушей; и она весь день просидела на веранде, любуясь злосчастной яхтой.

К вечеру положение усугубилось. Компания возвратилась с прогулки по суше, зажглись разноцветные огни, заиграл колоссальных размеров графофон (Что заиграл? Разумеется, «Le Charme»…), зазвенели бокалы и подносы, и, наконец, на палубе были устроены танцы. Я видел страдания жены: разительный контраст с нашим уединенным образом жизни сделал очевидным то, что давно тяготило ее. К тому же сыну разрешили послушать музыку, и он потянул нас на берег. Когда ребенок хватал меня за руку, он был неотразим, так что я против собственной воли двинулся навстречу своей судьбе. С прибрежных валунов мы выслушали целый концерт в исполнении знаменитых певцов и певиц, за которым последовали куплеты и монологи. Хохот знакомых голосов показался мне отголоском прошлого, той поры, когда я был несчастен, и, напомнив о Немезиде и связанных с ней историях, пробудил дремавшую ненависть к родным, жажду кровной мести; я погрузился в глубокую древность, в свою холостяцкую жизнь с ее похабством, ресторанами и варьете, бессонными ночами, красными глазами, скверным запахом изо рта, холодным потом, унижениями и прочим… Все относящееся к настоящему, все здоровое, красивое, восхитительное было стерто, и я мучился сознанием того, что обманул жену, утаив свое знакомство с пассажирами яхты. Но я просто не хотел навлечь на нас беду и посчитал себя вправе промолчать — я же не соврал… Когда на яхте угомонились, мы пошли домой ужинать, однако прежнее благодушное настроение было испорчено; нас обоих смущали тайные мысли, и в нашу жизнь вторглось нечто, ранее ей несвойственное. Я видел, что душой жена осталась на берегу, рядом сидело лишь ее тело, которое начало испытывать ко мне неприязнь; мы избегали встречаться друг с другом взглядами и, встав из-за стола, разошлись в разные стороны… Выйдя из дома на следующее утро, я не обнаружил яхты на прежнем месте и вздохнул с облегчением: я и мой ребенок были спасены. Скрыть свою радость, когда появилась супруга, было невозможно; разумеется, я ничего не сказал, но она слишком хорошо чувствовала меня, а выяснив причину радости, обиделась, рассердилась, стала прямо-таки исходить злостью — тоже не говоря ни слова. Около полудня она разоделась в пух и прах и направилась к курорту. Подошло обеденное время, сын требовал еды, однако мне хотелось подождать. Мы прождали час, полтора, потом все же сели за стол вдвоем; обед получился грустный. Сын спрашивал, где матушка, я ничего не мог ему ответить; наш круг оказался разорван, пустое место словно излучало укоризну, ненависть, вражду. Мы уже собирались подняться из-за стола, когда я увидел вдалеке, под деревьями, двух идущих рука об руку женщин. Рядом с женой шагала… моя невестка. Итак, неизбежное свершилось, и я, сохраняя полное спокойствие, вышел им навстречу. Жена познакомилась со свойственниками на берегу, ее тут же позвали прокатиться под парусами, а скорому возвращению домой воспрепятствовал ветер. Она была безумно хороша от свежего воздуха, казалась искренне раскаивающейся, трогательно извинялась за то, что не послала кого-нибудь оповестить нас, распространялась про встречный ветер и прочая и прочая… я же радовался обретению ее и, когда она обнимала сына, высказал удовольствие по поводу того, что она наконец-то развлеклась после нашего домоседства, — и не покривил душой. Примирение наше распространилось и на невестку, так что ей досталась часть доброжелательности, с которой я приветствовал жену. Сначала невестка робко держалась в стороне, ожидая упреков и колкостей, но, когда я, вопреки всем расчетам, встретил ее чуть ли не с распростертыми объятиями, настроение ее переменилось и она сердечно попросила прощения за случившееся, а потом, не желая более беспокоить нас, собралась уходить, и все это с таким видом, что совершенно меня обворожила. Право слово, обворожила, так как, услыхав от нее, что родственники наняли дом в курортном поселке, я не только не испугался, а едва ли не обрадовался.

— Мы еще увидимся? — поинтересовалась она на прощанье, тактично выражая лишь мучительное сомнение, сентиментальное сожаление о жестокости жизни, разлучающей близких людей.

На что я, впрочем, ответил:

— Это зависит не только от меня.

— А что, собственно, стоит между нами? — спросила она.

— Я уж и не помню! — сказал я. — Но глядишь, все уладится.

На том и расстались.