Август Стриндберг - Серебряное озеро

Просидев там некоторое время, я услышал снизу, из кают-компании, голоса, один из которых — приглушенный, вкрадчивый, уговаривающий — принадлежал кузену. Мне достаточно было чуть повернуть голову, чтобы удостовериться: он сидел за столиком против моей жены и развлекал ее беседой. О волокитстве и ревности не могло быть и речи, поскольку ничего такого у нас в семье не водилось да и возраст кузена не располагал к подобным притязаниям. Тем не менее он снова явил свою вампирскую сущность: присосался к душе моей супруги, пытаясь завоевать ее, вобрать в себя, сообщить собственное мнение обо всем на свете, наладить дружеские связи, обнаружить совпадение симпатий и антипатий, одним словом, вытеснить меня. Он походил на заклинателя змей, то сжимаясь в комочек, чтобы не отпугнуть, то вытягиваясь во весь рост, чтобы произвести впечатление; он бросался именами Ибсена и Вагнера, давая понять, что они его близкие друзья, намекал на огромный жизненный опыт и познания в области человеческой психологии, сыпал объяснениями и предостережениями. Жена подпала под его влияние, изредка бросая на него испуганно-восхищенные взоры и все еще борясь с собственными, куда более правильными, мнениями, ибо мой двоюродный брат потрясающе умел внушать другим людям, что на самом деле они таки разделяют его взгляды. В основном я угадывал его речи по губам и глазам, но время от времени до меня долетали и слова, например: «Эту книгу тебе обязательно нужно прочитать». Я не знал, о какой книге он говорит, однако понимал, что в ней должны содержаться его мнения в противовес моим. Он занимался своим якобы невинным соблазнением с ловкостью убийцы, и к тому времени, когда разговор прервался из-за смены галса перед причаливанием, жена моя была отравлена свойственником до мозга костей.

Мы с ней сошли у нашей пристани, и я почувствовал, что рядом идет чужой человек с чужими, враждебными мне мыслями.

Последующие события, скорее всего, знакомы всякому мужу; некоторым удалось пережить их, другие пали на поле брани. Началось вражеское нашествие! Я видел, как жену разлучают со мной, как она все меньше бывает дома. Она читала его книги, играла невесткину музыку, собирала их цветы, которые ставились мне на стол; меня кормили новыми — их — блюдами, угощали их винами, их сортом кофе. Жена шила наряды из их тканей, сын играл их игрушками, говорил их языком. Исполняя для мужа роль медиума, невестка подружилась с моей супругой. Постепенно маски были сброшены, и семейный вампир принялся распалять, а потом осаживать меня за моим же столом… Что мне было делать, если ревновать было не к кому? Я отклонял предложения прийти в гости, отвечал на ласку холодностью, наконец просто-напросто запер парадный ход, но они ничего не поняли и стали пользоваться черным.

Самое печальное заключалось в том, что жена более не находила дома ни малейшего удовольствия. Время от времени я сопровождал ее в ресторан послушать музыку, но, поскольку я не хотел делать это каждый вечер, мне поручали оставаться и приглядывать за ребенком… Однажды я вышел пройтись после обеда. На теннисной площадке я застал за игрой двух девушек, моих двоюродных племянниц. Они предложили мне сыграть с ними, и я не увидел никаких к этому препятствий. Мы играли около полчаса, когда я заметил, что кто-то пробирается через лес к нам. По характеру я человек не злой и никогда не умел мстить тем, кого люблю, но в тот миг мне приятно было видеть выходящую из кустов жену: она была бледна, глаза ее сверкали. Мне показалось, что противоядие найдено, что ее научит опыт, когда она на собственной шкуре испытает боль отвергнутого; однако стоило мне увидеть ее неприкрытое бессильное бешенство, которое вызвало у молодежи насмешку, как я проникся сочувствием к супруге и, прервав игру, пошел за той, что сама бросила меня. Из-за этой слабости, из-за этого неумения мстить и причинять боль другому, не причиняя ее одновременно себе, я и пропал ни за грош. Как только жена выудила у меня обещание никогда больше не водиться с племянницами, она возобновила свои отлучки, хотя и не пускаясь во флирт. Если же я позволял себе замечание, она мгновенно припоминала мне теннисисток!

С этого и началось наше разобщение. За какие-нибудь две недели жена кардинально изменилась, приобрела новые вкусы, увлечения, симпатии, привычки. Прежде любившая домашнее уединение, она теперь тянулась к светской жизни, причем исчезала обычно по вечерам. После того как я попросил ее не ронять своего доброго имени и своей репутации и получил совет не лезть в чужие дела, я открыто заявил, что намерен запереть входную дверь, если моя благоверная и дальше будет, «на манер прислуги, шляться вечерами невесть где». Тогда-то я и прекратил всякое светское общение, предпочитая сидеть дома один. Как-то вечером жена привела с собой невестку, и обе были в прекрасном настроении, хотя казалось, их веселость может в любую минуту смениться заносчивостью и злостью. Я, однако же, подыграл им и пригласил обеих остаться на ужин, тем более что у нас было приготовлено что-то вкусное. Я уделял особое внимание невестке: неизменно соглашался с ее мнением, распорядился подать к ужину вино, а к кофе — ликеры. Намечавшаяся было буря отменилась, я поддерживал оживленную беседу, много шутил и всячески способствовал тому, чтобы вечер пролетел незаметно. Часам к одиннадцати невестке вдруг стало дурно, она побледнела и начала поглядывать на дверь. Догадавшись, в чем дело, я проводил ее вон. На воздухе ее вырвало, и она в изнеможении опустилась на траву. Следом вышла супруга, которая, обнаружив случившееся, метнула в мою сторону гневный взгляд, давая понять, что мне следует покинуть их. Я вернулся в дом… Прошло довольно много времени (в течение которого до меня доносились голоса обеих служанок, а также звон лодочных цепей и удары весел по воде), прежде чем снова появилась жена, на сей раз пребывавшая в невероятной ярости против меня. Поскольку свалить на меня опьянение подруги она никоим образом не могла, то стала искать повода придраться к чему-то другому — и она нашла лодку. Так как днем шел дождь, в лодку натекло много воды, и, разумеется, виноват в этом был я. Когда жена напустилась на меня, я вспыхнул и оборвал ее поток лжи словами: «Почему ты злишься за ее неприличное поведение на меня? Будь добра злиться на нее!» Этого супруга, однако, вовсе не хотела, ведь тогда бы обрушилось ее недавно возведенное строение — воображаемая новая дружба и симпатия, новые взгляды и прочее (на самом деле относившиеся к сороковым годам прошлого века).