Сомерсет Моэм - Миссис Креддок

Твоя преданная и любящая жена

Берта.

Телеграмма

Северный вокзал, 2 июня, 9.50 утра.

Крэддоку в Корт-Лейз, Блэкстебл.

БУДУ СЕГОДНЯ 19.25 ТЧК БЕРТА

41, рю де Экольерс

Париж

Мой дорогой юный друг!

Я обеспокоена. Как вам известно, последние полтора месяца Берта живет со мной по причинам, правдоподобность которых вызвала у меня самые сильные подозрения. На мой взгляд, вовсе незачем приводить так много убедительных доводов, чтобы совершить простую, обычную вещь. Я устояла перед искушением написать Эдварду (это муж Берты, хороший человек, но глупый!) и попросить разъяснений, побоявшись оказаться в дурацком положении, если Берта сказала мне все как есть (хотя я в это не верю).

В Лондоне моя племянница делала вид, что посещает доктора, однако совсем не принимала лекарств, тогда как я убеждена, что ни один приличный специалист не позволит себе взять две гинеи за прием malade imaginaire [32] Мнимый больной (фр.). , не прописав при этом дюжину снадобий.

Берта отправилась со мной в Париж под предлогом заказа нарядов, однако, судя по поведению, новые платья волновали ее не больше, чем смена кабинета министров. Она прилагала все старания, чтобы скрыть свои чувства, и тем самым делала их еще заметнее. Не передать словами, сколько раз бедняжка на моих глазах испытывала всю гамму эмоций, начиная почти истерическим воодушевлением и заканчивая столь же глубоким унынием. Берта то предавалась томным размышлениям, как это считалось модным у молодых леди полвека назад (тогда мы все были «молодыми леди», а не «девушками»); то играла на фортепиано отрывки из «Тристана и Изольды», чтобы развлечь меня; то насмешничала над влюбленным художником, чтобы позлить его жену; затем ударялась в слезы, а выплакавшись, чересчур сильно пудрила нос и глаза, что для хорошенькой женщины служит безошибочным признаком крайне подавленного состояния духа.

Сегодня утром я нашла под дверью записку: «Не считайте меня законченной дурочкой, но я больше ни дня не могу прожить без Эдварда. Уезжаю десятичасовым поездом. Б.». И это при том, что в 10.30 ее ждали у мадам Пакен на примерку самого прелестного вечернего платья, какое только можно вообразить.

Не стану обижать вас, излагая мои выводы из всего вышеупомянутого, вы охотно сделаете их сами. Достаточно ценя вас, я не сомневаюсь, что ваши заключения совпадут с моими.

Искренне ваша,

Мэри Лей.

Ступив на английскую землю, Берта испытала явное облегчение: во-первых, она наконец-то оказалась рядом с Эдвардом, а во-вторых, намучилась морской болезнью. Хотя Дувр и Блэкстебл разделяло не больше тридцати миль, сообщение было таким скверным, что ей пришлось выбирать: либо ждать несколько часов в порту, либо садиться на поезд до Лондона, согласованный с расписанием пароходов, а потом ехать шестьдесят миль в обратном направлении. Берта досадовала на задержку, забывая, что теперь она (слава Богу!) в свободной стране, где поезда ходят не для удобства пассажиров, а пассажиры считаются неизбежным злом в процессе получения дохода железнодорожной компанией, управление которой оставляет желать лучшего.

Нетерпение Берты было так велико, что она, не в силах находиться в Дувре, решилась ехать в Лондон, а оттуда — южнее, в Блэкстебл. Таким образом она выигрывала всего десять минут, зато была избавлена от необходимости весь день сидеть в мрачном зале ожидания или слоняться по городу.

Ей казалось, что поезд еле тащится. Беспокойство Берты стало почти болезненным, когда она узнала пейзажи Кента — сочные луга с аккуратными полосами живой изгороди, высокие, раскидистые деревья и общее впечатление достатка и процветания.

Отлично зная Эдварда, Берта тем не менее надеялась, что он встретит ее в Дувре, и была разочарована, не увидев его на пристани. Потом она решила, что муж приедет за ней в Лондон (хотя не потрудилась объяснить самой себе, каким же это чудесным образом он узнает ее маршрут), и вся затрепетала от волнения, увидев похожую спину. Позднее она принялась утешать себя мыслью о том, что Эдвард непременно будет ждать ее в Фаверсли — эта станция была перед Блэкстеблом, — и когда поезд подъехал к вокзалу, высунулась из окна, окидывая взглядом платформу, но Крэддока там не было.

«Уж сюда мог бы и приехать», — подумала она.

Паровоз несся на всех парах. Берта лучше и лучше узнавала местность — пустынные прибрежные болота и море. Рельсы пролегали почти у самой воды. Наступивший отлив обнажил широкую полосу блестящей грязи, над которой с пронзительными криками летали чайки. Далее стали попадаться знакомые домики, обветшавшие от ветров и непогод; таверна «Веселый моряк», где в прежние времена осело немало бочек с контрабандным бренди, который везли в главный город епархии — Теркенбери. Миновали пост береговой охраны — несколько низеньких зданий, выкрашенных в темно-розовый цвет, затем с грохотом проехали через мост над центральной улицей, после чего проводники с протяжными кентскими интонациями стали выкрикивать: «Блэкстебл! Блэкстебл!»