Хаим Граде - Мамины субботы

— Не вижу, чем ты ее облегчишь. Ты будешь жить на Широкой улице и бегать каждое утро сюда, к этим воротам. Ведь ты этих ворот не бросишь.

— Зачем мне эти ворота, о Господи? Когда я выйду замуж за реб Рефоэла, я буду торговать вместе с ним в его подвальчике. А ты так и остался мальчишкой! — вдруг восклицает она. — Я натерпелась от тебя, когда ты был маленьким, и теперь ты хочешь вознаградить меня своей нежностью. Ты завел моду целоваться и ластиться ко мне при Фруме-Либче. Я не говорю, Боже упаси, что это ее обижает, но это может ее обидеть. Нельзя вести себя так. Ты даже не замечаешь, как она краснеет. У нее тысяча достоинств, и она даже большая молчунья, чем ее брат Мойшеле, дай Бог, чтобы он рос там, в Эрец-Исраэль, как кедр. Каждый раз, когда ты просишь: «Мама, переезжай к нам», — она опускает глаза. Она знает, что твои уговоры не имеют смысла. Вы ведь сами живете в съемной комнате у чужих людей, но если бы ты даже жил в собственных палатах, я бы к тебе не переехала. Даже приходить к тебе не хочу! — восклицает она в сильном раздражении.

Я знаю, что мама права, и мне стыдно себе признаться, что я не хочу, чтобы мама отдала свою преданность какому-то мрачному молчуну, совсем чужому человеку.

— Свадебную церемонию мы совершим в местечке неподалеку, — говорит она уже спокойнее, обращаясь скорее к себе самой, чем ко мне. — Нам, пожилым людям, лучше делать то, что мы делаем, без тарарама. Мы уже все обговорили.

— Вот как? Я хочу с ним познакомиться.

— Что это ты вдруг хочешь с ним познакомиться? — посмеивается она. — Я держала свое мнение при себе, и ты тоже помалкивай. Негоже тебе вмешиваться. До нашего бракосочетания ты должен сидеть тихо. Позднее, если будет на то воля Всевышнего, ты придешь к нам в гости со своей женой. Только забери ящик с отцовскими святыми книгами. — Она снова становится серьезной и строгой. — Твой покойный отец обидится, если его святые книги будут не в доме сына, а в другом месте.

На ее ресницах висят золотые слезы, словно в них проникли последние, заблудившиеся лучи предвечернего субботнего солнца, и бледное мамино лицо сияет в надвигающейся темноте, как еще незажженная длинная и узкая поминальная свеча, свято белеющая в сумеречной синагоге у бимы.

После свадебного обряда мама стала потихоньку переезжать в дом реб Рефоэла Розенталя. Когда Лиза-гусятница, вдова гусятника Алтерки, увидела это, у нее вырвался вздох:

— Пока вы жили напротив меня, мне казалось, что ночью я не одна. Что же теперь будет? Кто знает, сколько будет пустовать ваша квартирка и кто поселится в ней?

— У меня нет врагов, которым я пожелала бы жить в моей комнатке за кузницей, — сказала мама. — А вам, Лиза, надо взять в квартирантки какую-нибудь тихую женщину. Тогда вам не будет так тоскливо по ночам. Отчасти я вышла замуж потому, что больше не могла терпеть это ночное одиночество.

Торговец зерном Шая, который в последнее время озабочен даже больше обычного, увидев маму, идущую по улице с двумя свертками в руках, кивает головой бакалейщику Хацкелю.

— Нынче здесь, завтра там. Это мир живых. Люди переезжают из одной квартиры в другую, пока не отправляются на вечный постой. Там не надо будет думать о том, где взять денег на квартирную плату. Что вы так удивленно смотрите, реб Хацкель?

— Говорят, — отвечает тот, выпучив перепуганные глаза, — что этот Аман из Берлина снова лаял по радио: «Юден [159] Евреи! ( нем. ) !»… У меня мороз по коже.

— Мы висим на волоске, реб Хацкель. Каждый день может начаться война, Господи, спаси и сохрани!

Чтобы перевезти на новую квартиру весь скарб, накопившийся за многие годы, маме приходится ходить туда-сюда по нескольку раз в день. Как ни мрачен Шая, он все же нет-нет да и взглянет, не идет ли реб Рефоэл Розенталь помочь маме. Но реб Рефоэл не показывается.

— Этот ее муж ведет себя как барин, — говорит Шая Хацкелю. — Не зря он носит имя, как у богача: реб Рефоэл Розенталь.

— Веля, кажется, поменяла башмак на лапоть, — замечает Хацкель.

Но однажды на улице все же появляется широкоплечий, среднего роста еврей в высокой шапке. Засунув руки в рукава, он идет медленно-медленно, за ним следует мама. Лавочники высовывают головы из своих лавок.

— Мне кажется, он из тех людей, по которым никогда не скажешь, сколько им на самом деле лет, — говорит Шая.

— Не понимаю, почему Веля идет, опустив голову, — ворчит Хацкель. — Чего ей стыдиться? Она достаточно намучилась.

— Говорят, он молчун, — долдонит свое Шая. — Бывает, человек молчит от праведности, а бывает, оттого, что он твердый орешек или простачком прикидывается. Поди узнай наверняка.