Хаим Граде - Мамины субботы

Вдруг машина, вместо того чтобы держаться середины моста, заехала своим темным передом на тротуар — и я взмыл в воздух, как на качелях, легко взлетел и тяжело упал. Ударил правое колено, но сразу же вскочил. «Неужели жив?!» — подумал я со странным спокойствием. Правая брючина была разорвана, из ноги сочилась кровь, но, не считая этого, я был цел и в сознании. Даже успел увидеть заднюю часть большого грузовика, который крутило и мотало от бордюра к бордюру, пока водитель не справился с рулем и не сбежал. Я обернулся на деревянный мостик, где минуту назад стояли Лидия и Миша, — их там не было. Я поискал глазами и увидел, что они лежат на мостовой, далеко отброшенные друг от друга.

Лидия лежала на спине с закрытыми глазами и не дышала. Я стал ее трясти, но она была бесчувственна, как кусок дерева. Потом я подбежал к Мише — он свернулся в клубок и стонал: «Лидия, Лидия»… Я окликнул его и попытался поставить на ноги, но он заорал от боли.

— Ой, не могу! Он переломал мне кости! — И Миша замолк.

Показались люди, шедшие из театра далеко позади нас. Они увидели Лидию, окружили, заглянули ей в лицо и стали поднимать. Кто-то наклонился к Мише, но тут же отступил назад.

— Помогите! — закричал я и поднял Мишу на плечи. Он снова пришел в себя и обхватил мою шею, чтобы не упасть. Внезапно к нему вернулся дар речи, и он заговорил громко и быстро.

— Я работаю в мастерской НКВД, в швейной мастерской НКВД, я должен закончить пальто для комиссара, для народного комиссара из совнаркома, — униженно уверял он, видимо, рассчитывая, что его связи обеспечат ему любовь прохожих. Увидев, что никто не протягивает ему руку помощи и я единственный тащу его на плечах, Миша несколько раз порывисто поцеловал меня в голову: его кровь текла по моему лицу, ушам, пальто, а он все целовал меня горячими и липкими губами. К нам подошел молодой человек с бледным костлявым лицом, без шапки, с растрепанными волосами, в пальто с поднятым воротником.

— Несите его в больницу, в республиканскую, это в трех шагах отсюда. — Он указал на тот переулок, где скрылся грузовик. — Давайте поможем девушке, она не окровавлена, — обратился он к окружающим.

Прохожие, которые все время молчали и стояли, как каменные, словно не в силах повернуться и уйти, теперь направились с молодым человеком к Лидии.

— Лидия, Лидия, она жива? — восклицал на моих плечах Миша. — Помогите ей, люди, помогите ей!

Я не знаю, как добрался до больницы, откуда взял силы донести раненого Троймана, который всю дорогу скрипел зубами, чтобы не кричать от боли. Дотащившись до республиканской, я так сильно рванул колокольчик у ворот, что внутри сразу началась беготня. Ворота открылись, и я увидел охранников. Чьи-то руки сняли с моих плеч Мишу, кто-то ввел меня в канцелярию и велел ждать дежурного врача.

Я долго сидел в комнате один-одинешенек, отупев, оцепенев и тяжело дыша, но дежурный врач не появлялся. Наконец я услышал медленные шаги. Я поспешно отер с лица Мишину кровь и закрыл полой пальто разорванную на колене брючину. Колено больше не кровоточило.

В комнату вошла молодая женщина, на вид не старше двадцати двух — двадцати трех лет, с густыми блестящими черными волосами, полными сочными губами, засученными рукавами, открывавшими пару ослепительнобелых рук, в белоснежном халате, который только усиливал ее темноволосое обаяние. Она дружелюбно взглянула на меня, но ничего не сказала. Медсестра, подумал я, глядя, как она берет телефонную трубку и разговаривает, сияя и немного смущаясь. В первую минуту я был уверен, что медсестра говорит с родителями или возлюбленным, но я тут же услышал что-то про сломанные ребра и разорванные сосуды. Она с кем-то советовалась и слушала ответ с воодушевлением и улыбкой любопытства. Лишь изредка она перерывала речь собеседника словами: «Неужели? Так что же мне делать?»… Я еле дождался, когда она закончит разговор и положит трубку на рычаг.

— Я принес раненого и жду дежурного врача, — сказал я, вставая.

— Я дежурный врач, — ответила она. — Я уже осмотрела этого больного и сейчас буду делать операцию.

— Ему нужна операция? А хирурга при этом не будет?

— Я хирург.

Ее молодое сияющее лицо, улыбка и телефонные вопросы невидимому консультанту, что ей делать, взволновали меня. Я решил, что Мишина операция требует присутствия опытного хирурга. И стал злобно и дико кричать, что не позволю ей оперировать этого раненого. «Он работает в мастерской НКВД», — повторял я как в бреду жалкие речи Миши о его связях.