Хаим Граде - Мамины субботы

— Вы еще торгуете папиросами? — спрашиваю я.

— Как я могу в такую погоду торговать на рынке папиросами? Ведь дождь намочит их. — Он удивленно смотрит на меня. Кроме того, говорит он, его тут арестовали и судили за спекуляцию табаком. На суде Янкл Грот заявил, что не спекулирует. Просто берет немного дороже за гильзы и свою работу — за то, что набивает папиросы. На первый раз его отпустили и велели больше не торговать.

— Отпустили?

— Да, судьей была еврейка, она освободила меня, — говорит Янкл Грот.

Я знаю ее, эту еврейку, знаю суд на Ленинской и часто вижу, как она проходит мимо. Она носит низкие боты с меховой опушкой вдоль пуговок и по краям. Это высокая полноватая еврейка с умными добрыми черными глазами, молодыми и блестящими. Но, когда она идет мимо, насупив брови, она выглядит намного старше и строже.

— А где вы ночуете?

— В суде, — отвечает Янкл Грот. Женщина-судья, объясняет он, после суда говорила с ним с глазу на глаз и жаловалась, что беженцы нелегально переходят границу. На мелочи, сказала, она смотрит сквозь пальцы, но более крупные преступления не может и не хочет прощать. Еврейка спросила, где он ночует, и, когда Янкл Грот ответил, что вынужден скитаться и ночевать то там, то тут, разрешила приходить на ночь в здание суда, только чтобы никто не видел, как он входит и выходит.

— Товарищ Грот, сделайте одолжение, познакомьте меня с судьей! — Я хватаю его за руку. — Может быть, она и меня пустит ночевать в суд. Пусть на жесткой скамейке, пусть на полу, лишь бы не тащиться по грязище к этой ведьме с переломанным носом.

— Теперь не могу, — тяжело вздыхая, отвечает Янкл Грот. Раз-другой он взял с собой на ночлег пару беженцев. Кончилось это тем, что из суда украли занавески, зеленые скатерти со столов и даже стулья. Может быть, это и не беженцы, но когда женщина-судья узнала, она схватилась за голову. Янклу Гроту грозит серьезное наказание, и его благодетельница мобилизовала всю милицию, чтобы воров нашли и Грота не сослали в лагерь за эту кражу.

— Хорошо сделал Оренштейн, что уехал из Сталинабада, — громко, вслух говорю я себе самому. — В Самарканде или Бухаре ему, наверное, не так тошно живется.

— Оренштейн, адвокат Оренштейн? — Янкл Грот смотрит на меня своими тихими глазами, раздумывая, говорить или нет. — Разве вы не знаете, что варшавский адвокат Оренштейн умер?

— Умер?

— Недавно. — Янкл Грот дрожит от холода и сырости. — В Самарканде и Бухаре он устроиться не смог, поэтому уехал в один узбекский колхоз, там и умер. Мне рассказал об этом беженец, который прибыл из Ташкента.

То, что беженцы умирают от дизентерии, холеры или малярии, для меня не новость. Но Оренштейна я знаю еще по Вильне и Ташкенту, и неполных два месяца назад мы еще шлялись с ним по местному рынку. Я стою, онемев, раздавленный известием о его смерти. Стоило бежать из Варшавы в Вильну, а из Вильны — аж в Среднюю Азию, чтобы умереть в полудиком узбекском кишлаке! Если бы Оренштейн заранее знал, что его ждет, он сразу лег бы под Варшавой на дорогу, чтобы немецкие войска перешагнули через него. Знай он все заранее, он, как Иов, не захотел бы покидать материнское чрево.

— Меня огорчает то, что я читал ему нотации, посылал работать. — Янкл Грот кутается в свои промокшие тряпки. — В последнее время я не мог давать ему каждую неделю по три рубля, потому что сам потерял заработок. Если бы он заболел здесь, в Сталинабаде, мы бы пошли к нему в больницу и, может быть, спасли его. Как вы думаете?

— Не знаю, — отвечаю я, и у меня щемит сердце, ведь незадолго до отъезда Оренштейна я перестал общаться с ним, потому что мне не нравилась его наглость. — Не знаю, спасли бы мы Оренштейна или нет, но мы были бы на его похоронах. С тех пор, как я покинул дом, мне кажется, что самое страшное — закрыть глаза и знать, что никто из окружающих тебя чужаков не будет сожалеть о твоей смерти и не запомнит даже имени того, кого похоронили у них на глазах.

Тихий взгляд Янкла Грота упрекает меня за отчаяние, Грот всегда смотрит на беженцев с упреком.

— Иногда я думаю, что в выражении отчаяния тоже есть своя сладость, — улыбается Янкл Грот и волочет прочь свои промокшие ноги. Я снова начинаю рассматривать обувь прохожих и вижу пару костылей, которые весело стучат по тротуару, словно издеваясь над завернутыми в тряпки ногами Янкла Грота и моими ботинками. Инвалиду хорошо, он не боится промочить и испачкать свои деревянные ходули.