Томазо Гросси - Марко Висконти

— Не подходите! — в испуге воскликнула Биче и, кинувшись к окну, с силой его распахнула. — Не подходите!

— Успокойся, сумасшедшая, я тебя не съем! Видишь, я не двигаюсь с места. Могу даже вернуться назад, если тебе так хочется… Ну вот так, ты довольна?.. Черт возьми! Я хочу поговорить с тобой для твоего же добра!

— Для моего добра? — сказала девушка. — Подите прочь, уйдите отсюда — вот то добро, которое вы можете мне сделать.

— По-твоему, ничего доброго я больше сделать не могу?

— Нет, вы можете оказать мне гораздо большее благодеяние: избавьте меня от этого смертельного ужаса, верните меня к моим родным, дайте мне спокойно умереть в объятиях моей бедной матушки. О, сделайте это, если у вас есть хоть капля жалости, сделайте это ради всего самого дорогого, что у вас есть на свете, — сделайте это ради бога!

Перепуганная Лауретта ухватила хозяйку за край платья, боясь, как бы она в отчаянии не бросилась в окно, возле которого стояла. Пелагруа тем временем жестами и кивками пытался успокоить обеих несчастных.

Как только Биче умолкла, Лодризио продолжал со своей безжалостной невозмутимостью:

— Плохо, дочь моя, плохо! Ты требуешь от меня слишком многого. Я хочу не этого… Знай прежде всего, что у меня и в мыслях не было чем-нибудь повредить тебе, а потому не бойся, что я тебя проглочу. А сейчас замолчи, посмотри мне в глаза — я ведь не василиск []— и выслушай то, что я хочу тебе сказать… Я уже понял, что ты знаешь больше, чем я думал. Тем лучше: так мы скорей договоримся. Знай же, что Отторино, который должен был стать твоим мужем…

— Он еще жив? — тревожно воскликнула девушка.

— Дай мне договорить: жив он или мертв — это тебя не касается.

Биче затрепетала так, что Лодризио вынужден был тут же добавить:

— Да, он жив, успокойся.

— В этом могу заверить вас и я, — вступил в разговор Пелагруа. — Он жив и здоров и скоро отправится, как и собирался, в Святую Землю.

— Как? Без меня? Нет, это неправда! За что вы меня так мучаете, жестокие люди? Что я вам сделала, какое зло причинила? — Она в тоске опустила голову и разразилась рыданиями, но тут же умолкла, встрепенулась и с ужасом огляделась, проверяя, не приблизился ли к ней кто-нибудь. Начавшие уже литься слезы тихо струились из ее глаз, двумя ручейками стекая по щекам и капая на грудь несчастной, но лицо ее вновь приняло то спокойное и гордое выражение, которое делает скорбь столь возвышенной.

Тут Пелагруа подмигнул своему сообщнику, сделал гримасу и пожал плечами, словно говоря: «Видите? Вы хотели сделать по-своему, пойти напролом — и что получилось?» Но в ответ негодяй энергично и нетерпеливо покачал головой, что в переводе на обычный человеческий язык означало: «Не суйся, дурень, я сам справлюсь!» — или что-нибудь в этом роде. Затем он вновь обратился к Биче:

— Ты плачешь, бедняжка? Да, я тебя понимаю: ты ведь давно его любила и тебе нелегко вырвать его из сердца. Но что поделаешь? Надо подчиняться необходимости… Любовь проходит; вот увидишь, пройдет немного времени, и ты его забудешь. Поверь мне! Скажу тебе откровенно: если ты его и правда любишь, то прежде всего должна думать о том, чтобы спасти его. Не так ли? Знай же, что его жизнь и смерть зависят от тебя одной.

— Что вы говорите? — воскликнула Биче, охваченная новым приступом ужаса. — Разве я могу поверить вашим словам? Не кроется ли в них новый обман? О, сжальтесь надо мной! Сжальтесь над всеми покинутой, измученной женщиной! Скажите мне правду! Вы видите (тут она прижала руки к груди), я прошу вас об этом с такой же тоской и мукой, с какой вы на смертном одре будете молить всевышнего даровать вам прощение. Снизойдите же к моей мольбе, если хотите, чтобы и он снизошел к вашей в тот ужасный час. Скажите мне, ради бессмертия вашей души и ее вечного спасения, скажите мне, правда ли, что Отторино угрожает опасность и что я могу его спасти?

Наш злодей, который был не хуже и не лучше всех других злодеев того времени, но который, однако, по-своему верил в бога и в загробную жизнь, не мог не заколебаться при этих словах, произнесенных таким голосом и с таким выражением лица, что они казались вдохновленными свыше. Через несколько секунд, которые он потратил на то, чтобы внутренне приободриться, пристыдить себя и набраться смелости, он вновь напустил на себя развязный вид и, оставив прежнее обращение на «ты», казавшееся ему теперь слишком наглым, но не зная, что же сказать, ответил с явным смущением:

— Опасность, конечно, есть… Да, да, в этом я могу поклясться вам своей душой. Правда и то, что вы можете спасти его.