Томазо Гросси - Марко Висконти

— Короче, что же ты ей такого страшного написал?

— Я слегка приревновал ее, ссылаясь на то, что Марко постоянно говорит о ней и при всех ее хвалит.

— А она что?

— Возражает, клянется, что она моя, только моя и навсегда моя. Подумать только! Но вообще намек на чью-то похвалу — это такое семечко, которое, раз попав в сердце к женщине, рано или поздно пустит корни и принесет плоды. Тут уж ничего не поделаешь. Девицы и замужние, деревенские и городские — все они скроены на один лад: с ними только начни, а остальное доделает дьявол.

— Я не могу сказать, что ты плохо взялся за дело, только все это слишком затягивается. Черт возьми! Действуя таким образом, мы и через год не сдвинемся с места. Мы теряем время, сынок, а Марко может нагрянуть к нам через два месяца, а может быть, и раньше. Ну, а сейчас как обстоят дела с этой недотрогой?

— Сейчас она ждет, что через два дня я привезу ей новое письмо: я вынужден был пообещать ей это, потому что она начала очень беспокоиться, когда прошел срок, назначенный для приезда ее матерью. Когда я ей пообещал письмо, она было совсем успокоилась, но со вчерашнего дня, не знаю почему, стала еще хуже, чем раньше: ни с кем не говорит ни слова, все время плачет, к еде не прикасается. В общем, она держится, только пока ей преподносят сегодня одну ложь, завтра — другую, уговаривают, улещивают, отвлекают и запутывают, не давая ей ничего заподозрить, а уж если мне не удастся ее успокоить, я просто не знают, что с ней тогда будет.

— Сейчас важно действовать быстро и решительно, — сказал Лодризио. — Дело в том, что есть новость, которой ты еще не знаешь. Лупо сбежал.

— Сбежал? — испуганно воскликнул Пелагруа и застыл в неподвижности, высоко подняв брови.

— Сбежал. По пути сюда я видел его собственными глазами, но я поручил его надежному человеку, так что прежде чем зайдет солнце… Ну ладно, сейчас я напишу в Лукку, а потом мы поговорим и тогда решим, что нужно будет сделать, — заключил Лодризио.

Он написал письмо, они обо всем договорились, а когда настал вечер, управляющий замка Розате провел его по тайным переходам и коридорам в темную каморку, из которой через замаскированное отверстие можно было окинуть взглядом всю комнату, где Биче обычно уединялась со своей служанкой.

В эту минуту печальная жена Отторино сидела в роскошном кресле, подперев белой рукой устало склоненную голову.

Длинные светлые волосы, разделенные пробором, обрамляли ее лицо, и их золото еще сильнее подчеркивало его холодную, ровную, матовую белизну, не оживляемую даже легким румянцем. Выделялись на нем только бледно-розовые губы.

Но самым замечательным в ее лице были глаза — огромные голубые глаза, в которых за томностью и ангельской кротостью чувствовался огонь пламенной души, глаза, в которых выражение девичьей гордости сочеталось с неизъяснимой и бессознательной нежностью. Обычно ясные, мягкие и живые, а теперь усталые и ввалившиеся, они говорили о крайнем упадке сил, о страдании и тревоге.

Лауретта, сидевшая за столиком, который стоял между ней и ее госпожой, продолжала вышивать узор, только что оставленный Биче.

Некоторое время обе сидели в молчании. Затем служанка встала и пошла к балкону, чтобы закрыть дверь. И вдруг снаружи послышались звуки лютни. Лауретта застыла, положив руку на ручку двери. Биче поднесла палец к губам и прислушалась. Этот грустный напев был ей знаком. Воспрянув духом, она встала, легкими шагами подошла к окну и выглянула наружу, чтобы лучше слышать. Потом сказала Лауретте:

— Это — вступление к «Ласточке-касатке», сейчас начнется песня.

И в самом деле, тут же раздался голос, несколько приглушенный расстоянием, который в лад с жалобной мелодией струн печально запел: