Эдит Уортон - В доме веселья

Это чувствовалось в ее улыбке, обращенной к нему, в той готовности и уверенности, с какой она подобрала кончик соединяющей их нити, как будто эта нить не была оборвана им с яростью, от которой он до сих пор не мог оправиться. Подобная ловкость была ему отвратительна, но он сказал себе, что боль предшествует излечению. Теперь он выздоровеет — изгонит последнюю каплю яда из крови. Он уже чувствовал себя лучше в ее присутствии, даже лучше, чем когда просто думал о ней. Ее притворство и недомолвки, ее пути напрямик и долгие обходные маневры, умение, с которым она умудрилась встретить его там, откуда все досадные намеки из прошлого не были видны, говорили о том, что с тех пор, как они расстались, она долго практиковала свое искусство. Он чувствовал, что она наконец пришла к миру с самой собой, заключила пакт со своими мятежными импульсами и достигла совершенной системы самоуправления, в которой все преступные намерения либо заключались под стражу, либо принуждались служить государству.

Но он увидел и другое в ее поведении, увидел, как уверенно она движется тайными лабиринтами ситуации, в которой даже после откровений миссис Фишер он сам брел на ощупь. Уж теперь-то миссис Фишер не сможет обвинить мисс Барт в пренебрежении возможностями! Раздраженные наблюдения Селдена доказывали, что она вполне ими воспользовалась. Лили была идеалом для всех: подчинялась нервному превосходству Берты, добродушно стерегла настроения Дорсета, оказалась вполне совместима с Дейси и Сильвертоном, причем первый, очевидно, основывался на давнем восхищении ею, в то время как юный Сильвертон, зловеще погруженный в себя, казалось, воспринимал ее как некую непонятную помеху. И вдруг, пока Селден отмечал все тончайшие оттенки, которыми она творила гармонию в этом круге, его посетило откровение: раз возникла необходимость столь ловко управлять ситуацией, ситуация должна быть действительно отчаянная. Теперь его неотвязно преследовало ощущение, будто Лили стоит на краю чего-то неведомого. Казалось, она балансирует у самой пропасти, грациозной ножкой нащупывая опору для своего бессознательного, опору, в которой отказала ей земля.

На Английской набережной, где Нед Сильвертон прицепился к нему на все полчаса перед обедом, Селден почувствовал себя совсем неуверенно. Сильвертон пребывал в состоянии тотального пессимизма. Как можно торчать в такой дыре, как Ривьера, имея хоть каплю воображения, — и это на Средиземном море, где есть из чего выбирать, но если твой выбор основан на рецепте приготовления жареного цыпленка!.. Господи! Какую науку можно было бы развить на почве тирании желудка — как застойная печень или пониженная кислотность желудочного сока может изменить судьбу Вселенной, пересилив все остальное, — а хроническое несварение просто обязано быть среди «законных прецедентов»! Жизнь женщины катится под откос из-за неспособности мужчины переварить свежевыпеченный хлеб. Гротеск? Да, и трагедия — как и всякий абсурд. Нет ничего более зловещего, чем трагедия в комической маске. О чем это он, собственно? Ах да, о том, что заставило их покинуть Сицилию и поспешить обратно: ну что ж, частично это произошло потому, что мисс Барт соскучилась по бриджу и элегантности. Глухая к поэзии, равнодушная к искусству — свет никогда не проливался для нее ни на море, ни на суше! И конечно, она убедила Дорсета, что итальянская пища ему вредна. Она может внушить ему все — все! Миссис Дорсет в курсе дела — о, совершенно, она все видит! Но помалкивает — и ей приходится сдерживаться довольно часто. Мисс Барт ей близкая подруга, она и слова плохого не хочет слышать про нее. Но женская гордость страдает — не ко всему можно привыкнуть… Это все между нами, конечно? Ах, но вот и дамы замахали ему с балкона. И он помчался к отелю, оставив Селдена наедине с раздумчивой сигарой.

Позднее вечером он еще более укрепился в своих выводах, подтвержденных слабыми намеками, которые и сами по себе могут излучать свет во мраке сомневающегося разума. Селден, случайно встретив знакомого, отобедал с ним в ресторане и с ним же решил пройтись по ярко освещенной набережной, где были выставлены ряды уже переполненных скамей с видом на сверкающий мрак моря. Ночь была нежна и убедительна. Над головой висело летнее небо, которое бороздили ракеты фейерверков, а с востока над величественным изгибом побережья поднималась запоздавшая луна, посылая через залив луч света, который испепелялся в красном блеске лодочной иллюминации. На увешанной фонарями набережной обрывки музыки плыли над гулом толпы и мягким перешептыванием веток в сумрачных садах, а между садами и за ресторанчиками текла людская река, в которой громогласное карнавальное настроение сдерживалось только растущей усталостью угасающего сезона.