Эдит Уортон - В доме веселья

— Этот грейнеровский особняк — типичная ступень социальной лестницы! Тот, кто его выстроил, вырос в среде, где все блюда подаются на стол одновременно. Это не фасад — это настоящее архитектурное застолье. Пропусти он хоть один стиль, друзья решили бы, что ему денег не хватило. Впрочем, для Роуздейла — неплохое приобретение: привлекает внимание и поражает воображение зевак с Запада. Поматросит и бросит — как только он минует этот период, ему захочется чего-нибудь такого, перед чем не будут бегать толпы и стоять разинув рот. Особенно если он женится на моей разумнице-кузине…

Селден прервал его вопросом:

— А как насчет дома Веллингтона Брая? По-моему, очень умный выбор, вы не находите?

Они как раз приближались к широкому белокаменному фасаду, богатая сдержанность линий которого напоминала пышную фигуру, умело затянутую в корсет.

— Это следующий подвид: мы, мол, в Европах бывали и держим планку. Уверен, миссис Брай полагает, что ее дом — точная копия Трианона: в Америке любой мраморный дом с золоченой мебелью мнит себя копией Трианона. До чего же находчивый малый этот архитектор — так потрафить своим клиентам! В этом композитном ордере — вся миссис Брай. А для Треноров, как вы помните, он выбрал коринфский: изобильный, но хорошего вкуса. Особняк Треноров — один из лучших, он не из тех, что напоминают вывернутый наизнанку банкетный зал. Я слыхал, что миссис Тренор хочет выстроить новый бальный зал, и несговорчивость Гаса по этому поводу удерживает ее в Белломонте. Должно быть, ее терзают размеры бального зала миссис Веллингтон Брай: уж будьте уверены, они ей известны до последнего ярда, как будто она лично присутствовала на вчерашнем приеме. Кто, кстати, сказал, что она в городе? Фаришев сынок? Ее нет, я точно знаю. Миссис Степни права — окна не светятся, полагаю, Гас живет сейчас в доме позади.

Он притормозил напротив дома Тренора, и Селдену волей-неволей тоже пришлось замедлить шаг. Дом выглядел сумрачным и необитаемым, лишь полоска света над дверью сообщала о временном постояльце.

— Они выкупили дом у соседей позади, углубившись на сто пятьдесят футов вдоль боковой улицы. Там-то и должен быть новый бальный зал с соединительной галереей, а над ней бильярдная и все такое. Я им советовал перепланировать подъезд, а гостиную расположить в фасадной части, вдоль Пятой авеню, — видите, как парадная дверь сочетается с окнами…

Раздался оторопелый возглас, и трость, которой Ван Олстин размахивал, словно указкой, неожиданно выпала у него из рук: дверь открылась и на фоне освещенного холла показались два силуэта. Тут же к бровке подкатил экипаж, и одна фигура вплыла в него под покровом вечерней дымки, а другая, темная и грузная, осталась отчетливо видимой на свету.

Какие-то секунды, казавшиеся бесконечными, оба невольных наблюдателя не проронили ни звука, затем дверь закрылась, экипаж отъехал, и вся сцена преобразилась, словно под лучом «волшебного фонаря».

Ван Олстин негромко присвистнул и выронил монокль:

— Э-э… Гм… ничего не было, да, Селден? Как член семейства, уверен, что могу на вас рассчитывать… Наружность обманчива…. А на Пятой авеню порядком темновато…

— Доброй ночи. — И, не замечая протянутой на прощание руки, Селден резко свернул в переулок.

Герти сидела одна и все думала о братском поцелуе Селдена. Он и прежде целовал ее, но тогда его губы еще не знали губ другой женщины. Если бы он только избавил ее от этого, она могла бы спокойно погрузиться в благодатную темную пучину. Но теперь пучина обмелела в сиянии торжества, и куда труднее утонуть на рассвете, чем во мраке ночи. Сколько бы Герти ни прятала лицо от света, он просачивался во все щели ее души. Прежде она была так довольна, жизнь казалась такой простой и осмысленной, — зачем он пришел и растревожил в ней новые надежды? Но Лили — Лили, ее лучшая подруга! Герти так по-женски винила во всем другую женщину. Наверное, не будь Лили, желаемое могло бы стать действительным. Селден всегда любил Герти — он ее понимал и симпатизировал ее скромной независимой жизни. Он, с его репутацией человека, который все и всегда взвешивает на аптекарских весах изысканного восприятия, принимал ее просто и доброжелательно, его ум никогда не вызывал в ней благоговейного трепета, потому что в его сердце она была как дома. А теперь ее вышвырнули вон и рука Лили захлопнула дверь! Лили, о которой она так заботливо хлопотала, которую сама же и привела! В резком свете горькой иронии ситуация прояснилась. Герти знала Селдена и видела, что сила ее веры в Лили помогла ему преодолеть сомнения. Она помнила также, что говорила о нем Лили, видела, как сама сближала их, помогая лучше узнать друг друга. Конечно, Селдену была неведома ее глупая тайна и он неосознанно нанес ей эту рану, но Лили — Лили не могла не знать! В подобных случаях женская интуиция не подводит. И если Лили все знала, значит, она нарочно ограбила подругу, позабавилась своей женской властью, потому что даже в огне внезапной ревности для Герти было непостижимо, что Лили захочет стать женой Селдена. Лили, может быть, и не способна выйти замуж ради денег, но она так же не способна обойтись без них вовсе, а напряженные изыскания Селдена в области малой экономики домашнего хозяйства казались Герти настолько же трагически беспомощными, как ее собственные сердечные мытарства.