Эдит Уортон - В доме веселья

Он помолчал, побагровев от своей филиппики, и уставился на нее с выражением, в котором обида была самым слабым ингредиентом из тех, что могли бы ей не понравиться. Однако она собралась с духом, стоя настороженно посреди комнаты, с легкой усмешкой, все увеличивающей дистанцию между ней и Тренором.

Из этого далека она сказала:

— Что за нелепость, Гас. Уже двенадцатый час, и я очень прошу вас вызвать экипаж.

Он не двинулся, набычившись, что уже стало внушать ей омерзение.

— А вот не вызову — что вы сделаете?

— Тогда я поднимусь к Джуди, если вы принуждаете меня побеспокоить ее.

Тренор подошел на шаг к ней и взял ее за локоть:

— Вот что, Лили, почему бы вам не согласиться уделить мне пять минут?

— Только не сегодня, Гас, вы…

— Отлично, тогда я сам уделю их себе, и сколько захочу.

Он завел себя до предела, руки его скрылись глубоко в карманах. Он кивнул на кресло у камина:

— Сядьте там, пожалуйста, я должен кое-что вам сказать.

Вспыльчивость Лили победила ее страх. Она выпрямилась и двинулась к двери.

— Если у вас есть что сказать мне, скажете это в другой раз. Я пойду к Джуди, или вы вызываете мне экипаж немедленно.

Он захохотал:

— Ради бога, вы можете подняться, милая, но Джуди там нет.

Лили взглянула на него тревожно.

— Вы хотите сказать, что Джуди нет в доме, нет в городе?! — воскликнула она.

— Именно это я и говорю, — ответил Тренор, его хвастливые интонации сменились угрюмыми под ее взглядом.

— Чепуха, я не верю вам. Я иду наверх, — сказала она нетерпеливо.

Он вдруг отошел в сторону, давая ей дойти до порога.

— Идите, кто ж возражает, но жена моя в Белломонте.

Лили на мгновение обрела уверенность.

— Она бы сообщила мне, если бы решила не встречаться.

— Она сообщила, она звонила утром, чтобы я вам передал.

— Но мне никто ничего не передал.

— Это я не передал.

Какое-то время они смотрели друг на друга. Но Лили все еще видела собеседника сквозь муть презрения, что исключало осмысленность любых соображений.

— Я не могу представить себе, зачем вы позволяете себе такие глупые шутки со мной, но если вы уже утолили ваше своеобразное чувство юмора, то я опять прошу вас вызвать мне экипаж.

Сказала — и тут же сама себя одернула: так говорить было нельзя. Чтобы быть ужаленным иронией, не обязательно ее понимать, и такие же злые прожилки на лице Тренора могли выступить, если бы она действительно отхлестала его.

— Вот что, Лили, не смейте разговаривать со мной таким властным тоном! — Он снова направился к двери, а она, инстинктивно отпрянув, позволила ему завладеть спасительным порогом. — Я действительно разыграл вас, признаю. Но если вы думаете, что мне стыдно, то вы ошибаетесь. Господь свидетель, я терпел достаточно, я ходил вокруг вас и выглядел идиотом. И это когда вы позволяли другим развлекаться с вами… позволяли им смеяться надо мной, смею сказать… я не очень остроумен и не умею выставлять друзей на посмешище, как вы… но я понимаю, когда смеются надо мной… я сразу понимаю, когда из меня делают дурака…

— Ах, мне бы и в голову не пришло такое! — осенило Лили, но под его взглядом она подавилась смешком.

— Нет, вам и не следовало так поступать, и сейчас вы лучше это поймете. Именно поэтому вы здесь. Я ждал достаточно и дождался, чтобы заставить вас меня выслушать.

Первый порыв невнятного негодования сменился у Тренора спокойной и сосредоточенной интонацией, вызвавшей у Лили большее смятение, чем его возбужденность. На миг присутствие духа покинуло ее. Она несколько раз участвовала в поединках, когда, кроме ума, требовалось еще и остроумие, дабы с честью прикрыть отступление, но ее испуганное сердечко затрепетало, подсказав, что здесь воспользоваться этим не удастся.

Чтобы выиграть время, она повторила:

— Я не понимаю, чего вы хотите.

Тренор поставил стул между ней и дверью. Он уселся на него и откинулся на спинку, глядя на нее.

— Я вам скажу, чего я хочу, я хочу знать, какого рода у нас отношения. Черт, человеку который платит за ужин, как правило, разрешается занять место за столом.

Она вспыхнула от гнева и унижения и тошнотворной необходимости примириться там, где она мучительно хотела смирять.

— Я не знаю, что вы имеете в виду, но вы должны понимать, Гас, что я не могу остаться и разговаривать с вами в этот час.

— Боже мой, вы заходите в дом к одинокому мужчине, не раздумывая, при свете дня, — значит, вы не всегда так чертовски тщательно заботитесь о своей репутации.