Эдит Уортон - В доме веселья

Лили немедленно зарделась невидимым румянцем: возможно ли, что происходящее оправдывало намеки Керри Фишер?

— Я не понимаю, чем могу вам помочь, — пробормотала она, чуть отступая от все возрастающего волнения в его взоре.

Тон Дорсета смягчился — ее слова часто действовали на него так в его самые бурные моменты. Упрямые черты лица его разгладились, и он сказал с внезапной обреченностью:

— Вы поймете, если будете милостивы, как раньше, и Небо знает, как я в этом нуждаюсь!

Она помолчала, растроганная напоминанием о своем влиянии на него. Ее чувства были смягчены страданиями, и это неожиданное зрелище пустой и сломанной жизни укротило ее презрение к его слабости.

— Мне очень вас жаль, я бы охотно помогла вам, но у вас же есть другие друзья, другие советчики.

— У меня никогда не было такого друга, как вы, — просто ответил он. — А кроме того, разве вы не видите… вы единственный человек, — его голос упал до шепота, — единственный человек, который понимает.

Снова она ощутила, как невидимый румянец сменился бледностью, снова учащенное биение сердца отозвалось на то, что сейчас случится.

Он взглянул ей в глаза умоляюще:

— Вы видите, не так ли? Вы понимаете? Я в отчаянии. Я дошел до предела, до самого последнего. Я хочу быть свободным, и вы можете освободить меня. Я знаю, что вы можете. Вы же не хотите видеть меня связанным по рукам и ногам, в мучениях? Желать мне такого возмездия? Вы были всегда добры… ваши глаза и теперь полны добротой, вы говорите, что жалеете меня. Ладно, это ваше дело, показать жалость или нет, и бог знает, нет ничего, что могло бы поколебать вас. Вы понимаете, конечно, ничто не выйдет наружу — ни звук, ни слово, намекающее на вас. Никогда я ничем не выдам… и вы знаете это. Все, что мне нужно, чтобы вы сказали определенно: «Мне известно то-то, то-то и то-то», — и все раздоры закончатся, и путь откроется, и вся эта отвратительная история забудется в один миг.

Он говорил, тяжело дыша, как запыхавшийся бегун, слова перемежались паузами изнеможения, и в этих паузах она уловила, словно в изворотливых разрывах тумана, великолепные перспективы мира и спокойствия. Ибо за бессвязными жалобами несомненно проглядывали определенные намерения, и она могла бы заполнить пробелы без помощи намеков миссис Фишер. Перед ней стоял человек, обратившийся к ней в безмерном одиночестве и унижении: воспользуйся она моментом — и он будет принадлежать ей со всем отчаянием поруганной веры. В ее руках сейчас сосредоточилась власть — во всей полноте, о которой он даже отдаленно не догадывался. Возмездие и восстановление доброго имени могло быть достигнуто одним мановением руки, и было что-то ослепительное в представившейся возможности.

Она стояла молча, отвернувшись от него, глядя на по-осеннему пустынную аллею. И вдруг страх овладел ею — страх за себя, страх перед ужасной силой искушения. Все ее прошлые слабости представились ей назойливыми сообщниками, влекущими ее на путь, давно исхоженный. Лили быстро повернулась и протянула руку Дорсету:

— Всего хорошего… я сожалею… но ничего не могу поделать.

— Ничего? Ах, не говорите так! — вскричал он. — Воистину, вы бросаете меня, как и другие, вы — единственное существо, которое могло бы спасти меня!

— Прощайте, прощайте, — повторила она поспешно и, уходя, услышала, как он кричит в последней мольбе:

— По крайней мере, вы позволите мне увидеть вас еще раз?

Лили, оказавшись во владениях Гормеров, заспешила через лужайку к недостроенному дому, полагая, что хозяйка озадачена ее отсутствием, и, вероятно, не безропотно, ибо, как и многие непунктуальные люди, миссис Гормер не любила, когда ее заставляли ждать.

Дойдя до аллеи, ведущей к дому, Лили увидела, как внушительный фаэтон с парой гнедых, высоко поднимающих ноги, исчезает за кустами у ворот, а на пороге стоит миссис Гормер с широким лицом, светящимся только что пережитым удовольствием. При виде Лили свечение окрасилось чуть смущенным румянцем, и миссис Гормер легкомысленно засмеялась.

— Вы заметили мою гостью? — спросила она. — Ой, я думала, что вы возвращались по главной аллее. Это была миссис Джордж Дорсет, она сказала, что заскочила на минутку, по-соседски.

Лили встретила это заявление с обычным хладнокровием, хотя, знакомая с идиосинкразиями Берты, вряд ли отнесла бы к их числу добрососедский инстинкт, и миссис Гормер, с облегчением заметив, что Лили не удивилась, сообщила уже с непритязательным смехом: