Эдвард Форстер - Говардс-Энд

— То же самое и с ним, — продолжала она. — Существует множество вещей — в основном это то, чем он занимается, — которые всегда будут мне недоступны. Он обладает всеми социальными качествами, которые ты так презираешь и которые дают возможность появиться всему этому… — Она обвела рукой панораму, которая в общем-то могла подтвердить все, что угодно. — Если бы Уилкоксы не трудились и не умирали в Англии тысячи лет, мы с тобой не сидели бы тут сейчас — нам уже давно перерезали бы горло. Не было бы ни поездов, ни кораблей, чтобы перевозить нас, людей образованных; даже полей, и тех не было бы. Одно варварство. Нет, пожалуй, и его не было бы. Без мощного духа таких, как мистер Уилкокс, жизнь не развилась бы дальше протоплазмы. Мне все больше и больше претит получать свой доход и при этом насмехаться над теми, кто его гарантирует. Иногда мне кажется, что…

— И мне кажется, и всем женщинам кажется. Поэтому кто-то и поцеловал Пола.

— Грубое сравнение, — сказала Маргарет. — Со мной совершенно другая история. Я все продумала.

— Что толку, что ты все продумала! Результат-то один.

— Ерунда!

Последовала долгая пауза, и в это время прилив начал возвращаться в гавань Пула. «Что-то будет потеряно», — пробормотала Хелен, по-видимому, самой себе. Вода подбиралась к той части берега, которая всегда затопляется приливом, а потом дальше, к утеснику и почерневшему вереску. Остров Браунси утратил свою береговую полосу и стал темным клочком суши, покрытым деревьями. Реку Фром погнало вспять, к Дорчестеру, Стаур — к Уимборну, Эйвон — к Солсбери, и над всеми этими передвижениями сияло, торжествуя, солнце, пока, закатившись, не обрело покой. Англия жила, она бурлила волнами в устьях своих рек, кричала от радости голосами своих чаек, и северный ветер сильнее дул навстречу ее вздымающимся водам. Что это значило? Какова цель этих сложных и прекрасных перемен, разнообразия ее почвы, извилистого берега? Принадлежит ли Англия тем, кто сформировал ее и сделал грозой других стран, или тем, кто ничем не приумножил ее могущества, но каким-то образом увидел ее всю, весь остров сразу, лежащий как алмаз в серебряной оправе океана, [35] Аллюзия на строку из пьесы Шекспира «Ричард II» (акт 2, сц. 1): «Дивный сей алмаз в серебряной оправе океана». Пер М. Донского. плывущий как корабль с душами на борту, в сопровождении бравого флота всего мира, в сторону вечности?

Маргарет часто задумывалась над тем, как начинают беспокоиться мировые воды, когда в них маленьким камушком проскользнет Любовь. Кого касается Любовь, кроме любимой и любящего? Однако от падения этого камушка затопляются сотни берегов. Несомненно, беспокойство океана есть на самом деле дух поколений, приветствующих новое поколение и негодующих о гибельном Роке, который держит все воды мира на своей ладони. Но Любовь этого не понимает. Она не понимает чужой бесконечности; она осознает лишь свою — летящий солнечный луч, падающая роза, камушек, который хочет тихонько погрузиться в зыбкие переливы времени и пространства. Любовь знает, что, в конце концов, ни за что не пропадет, что Рок извлечет ее из тины, словно драгоценный камень, и что боги, усевшись в круг, с восхищением станут передавать ее друг другу. «Это создали люди», — скажут они и, сказав так, подарят людям бессмертие. Но пока… пока какие ее ждут треволнения! Основы Собственности и Имущественного права возвышаются точно две голые скалы; Фамильная гордость, барахтаясь, выныривает на поверхность, отдувается, фыркает и не желает угомониться. В меру аскетичное Богословие поднимает со дна зловоние. Потом просыпаются адвокаты, это хладнокровное племя, выползают из своих щелей и делают что могут: приводят в порядок Собственность и Имущественное право, успокаивают Богословие и Фамильную гордость. В беспокойные воды сыплется золото, адвокаты уползают, и, если все прошло удачно, Любовь соединяет мужчину и женщину в Браке.

Подобные волнения Маргарет испытывала и раньше, а потому сейчас они не вызывали у нее раздражения. Для чувствительной женщины у нее были довольно крепкие нервы, и она могла справиться со всем тем, что казалось ей неуместным и гротескным. Кроме того, ее роман не отличался ничем чрезвычайным. Доминирующей нотой в ее отношениях с мистером Уилкоксом или, как я теперь могу его называть, Генри, была доброжелательность. Генри не поощрял романтических чувств, а она не была уже молоденькой девушкой, чтобы страдать из-за их отсутствия. Знакомый стал любимым; скоро, вероятно, станет мужем, сохранив при этом те же качества, которые она распознала в нем, когда он еще звался знакомым. Их любовь должна была скорее укрепить старые отношения, чем дать жизнь новым.