Джордж Мур - Эстер Уотерс

— Ты же вроде насчет сына хотел со мной потолковать?

— Да, и насчет сына, но в первую голову о тебе. Я как взглянул тебе в глаза, так сразу понял, что все у нас получилось не так, что мне никого не надо, кроме тебя.

— Значит, все это сплошное вранье — будто ты так хочешь видеть сына?

— Нет, никакое не вранье. Вы нужны мне оба — и мать и сын, если я могу вас вернуть. Я тебе истинную правду говорю, Эстер. Сначала я думал о ребенке просто потому, что хотел вернуть тебя, но мало-помалу мне захотелось поглядеть на него, узнать, какой он, а когда я начал думать об этом мальчишке, тут и мои мысли о тебе другими стали — ведь ты же мать моего сына. И тогда мне захотелось вернуть себе вас обоих, и с тех пор я только об этом и думаю.

Они подходили к станции метрополитена, и Уильям бросился к кассе за билетами. Они услышали подземный гул и припустились вниз по лестнице. Контролер, увидев, что они опаздывают, поспешил пропустить их на платформу, и, когда поезд уже трогался, Уильям втолкнул Эстер в вагон второго класса.

— Мы не в тот вагон сели! — воскликнула Эстер.

— В тот, в тот, входи! — крикнул Уильям и вскочил на подножку следом за ней, не обращая внимания на проводника, который кричал ему, чтобы он поостерегся. — Я чуть не остался на платформе из-за тебя. Что бы ты делала, если бы уехала одна?

Вопрос был не слишком деликатным, и Эстер спросила:

— Ты, значит, ездишь вторым классом?

— Да, я теперь всегда езжу вторым классом. Пегги никогда на это не соглашалась, ну а по мне так и второй класс вполне хорош. Третьим ездить я не люблю, разве что с компанией, когда можно занять весь вагон. Так мы делали, когда отправлялись в Ньюмаркет или в Донкастер.

В купе, кроме них, никого не было. Уильям наклонился к Эстер, взял ее руку.

— Неужели ты не можешь простить меня, Эстер!

Она выдернула руку. Он встал, пересел на скамейку рядом с ней и обнял ее за талию.

— Нет, нет! Без глупостей. С этим у нас с тобой все покончено.

Уильям внимательно на нее поглядел, не зная, как к ней подступиться.

— Я понимаю, тебе трудно пришлось, Эстер. Расскажи мне про твою жизнь. Что ты делала после того, как покинула Вудвью? — И, не удержавшись, он неосторожно добавил: — У тебя был за это время кто-нибудь?

Вопрос задел ее за живое, и она сказала:

— Это тебя не касается, как я жила и был у меня кто или нет.

Оба замолчали. Потом Уильям заговорил о Барфилдах, и Эстер волей-неволей пришлось выслушать, как протекала жизнь в Вудвью последние восемь лет.

С Вудвью начались все ее беды, все мученья. Она попала туда в ту пору, когда жизненные соки остро забродили в ее юном теле, и Вудвью остался в памяти как самый яркий кусок ее жизни. Перед глазами Эстер возник обширный, добротно построенный усадебный дом, парк, луга, ферма в долине, длинная аллея вязов… Она снова увидела лошадей — стройных, под серыми попонами; круглые черные глаза внимательно поглядывали в прорези капоров; странные маленькие фигурки жокеев верхом… Вот они, один за другим — шесть, семь, восемь проезжают, как всегда, мимо окон кухни и скрываются под сводом вечнозеленых деревьев за воротами. Ей вспомнилось, как ликовали все, когда Серебряное Копыто вышел победителем на скачках в Гудвуде, вспомнился бал в Шорхемском Городском саду. Вудвью занимал слишком большое место в ее жизни, чтобы его можно было забыть; его холмы, люди, среди которых она там жила, врезались ей в память навсегда. Внезапно какая-то нотка, прозвучавшая в голосе Уильяма, заставила ее очнуться от грез, и она услышала, что он продолжает свой рассказ:

— Бедняга хозяин, это его доконало, он так и не оправился потом. Я позабыл тебе сказать, что скакал-то Рыжий и делал, что мог. Старт он упустил, пытался зажать лошадь в коробку, но ничего не получилось, у лошади, как на грех, резвости было хоть отбавляй, и не мог же он, черт побери, сидеть и зажимать ее, когда она его тащила и когда бинокль сэра Томаса — это главный судья — держал его под прицелом. Его, черт побери, больше не допустили бы ни до одних скачек, а на это уж он, понятное дело, пойти не мог даже ради спасения своего отца. Лошадь легко пришла к финишу первой, и на Кембриджширских ее так гандикапировали, что дали ей нести восемь стоунов. Это разбило хозяину сердце. Ему пришлось продать всю свою конюшню, и вскоре после этого он скончался. Чахотка свела его в могилу. Говорят, это у них в роду, они все рано умирают от чахотки. Мисс Мэри…

— Да, да, расскажи мне про нее! — воскликнула Эстер, которую все время не покидала мысль о миссис Барфилд и мисс Мэри. — Скажи мне, с мисс Мэри-то все благополучно?