Владислав Оркан - Батраки

Но «оно» все тянуло его, хоть и потихоньку, да так и затянуло в корчму. Как аминь в молитве…

Домой Козера вернулся лишь на другое утро.

В хате он неожиданно застал внука. Однако не обрадовался ему, а рассвирепел.

— Это что тут окотилось?

Стон на полу и мяуканье младенца были ему ответом. Страх божий удержал Козеру от проклятий: и так уже на совести его лежали сотни чертей. Он только проворчал что-то под нос и подошел к кровати.

— Ну как, Зося… спишь?

— Не сплю, — ответила девочка.

— Лучше тебе?

— Лучше… Видали вы маму?

— Ты о маме не тревожься!.. Есть не хочешь?

— Хочу.

— Погоди…

Козера пошел в чулан и принес крынку молока.

— Пей!

Зося пила с охотой.

— Вкусно!

Попила еще немного и перевела дух.

— А теперь лежи спокойно…

Мимоходом старик взглянул на пол.

— На! Попей и ты!..

Он нагнулся и поднес крынку к губам дочери. Ганка глотала жадно и долго…

— Видишь, я тебя не бросаю, хоть ты и осрамила меня… Эх, ты… ты!..

Закричал младенец.

— Да возьми ты его! — буркнул отец. — Что, не умеешь?

Старик отставил крынку в сторону и неловко приложил ребенка к материнской груди.

— Дай ему пососать… ведь он голодный… мать ты или не мать?

Потом он ходил из угла в угол, посматривал то на кровать, то на пол и размышлял…

— Го-го! Ну и досталось мне, ой-ой!.. Сколько есть бед на свете — все на меня свалились… И выхаживай этих — мучайся и хлопочи… Будь ты хоть о трех головах — и то не управишься… На старости лет! Вот каково мне пришлось… А что будешь делать?.. Да зачтется мне это за все мои прегрешения и приумножит славу твою, господи… Да будет воля твоя… Надо его крестить! — обратился он к Ганке.

— Так… — но она не могла говорить.

Боль быстрой судорогой пробегала по ее телу. Большие глаза ее наполнились слезами, а побледневшее лицо прильнуло к подушке.

— Вон как тебя, видишь! — покачал головой старик. — Ты думала, это пустяки, ну и терпи теперь!.. — И, подвинув к ней крынку, добавил: — Тут молоко, в случае захочешь пить… а я пойду! Надо крестных звать…

Он ушел — и опять вернулся только на другое утро.

Но вернулся не один: с ним пришли кума и кум — все трое под хмельком.

Козера за один день совершенно переменился. Он радовался внуку и потчевал его водкой, так что Ганка с трудом сдерживала этот прилив чрезмерной нежности. Зато самой ей пришлось выпить: насильно угостили.

Даже Зося выпила две рюмки крепкой водки. Первую она схватила с жадностью, потому что со вчерашнего дня у нее росинки не было во рту, но вторую проглотила чуть не со слезами, по принуждению.

— Не видали вы мою маму? — снова спросила она.

— Мама ничего! Ты не тревожься… Лежи спокойно, раз тебе тут хорошо!

Больше она не спрашивала, хотя мысль ее часто уносилась домой. Когда она задумывалась, ей казалось, что она давно-давно, может быть, весной ушла из дому… И еще ей казалось, что она давно-давно живет на свете. За последние дни она навидалась столько всяких, чудес!.. И теперь ей даже не было любопытно, что хотел оказать Войтек перед уходом.

Наконец молодая кума запеленала ребенка, причем кум ей все время мешал. Собираясь уходить, они остановились в дверях. Козера — к ним.

— Как же его звать-то будут? — спросила кума.

— Собусь, Собусь! — закричала Ганка.

— Пускай будет Томусь! — приказал старик. — Христианское имя… Слышите?

— Воля божья и ваша, — донеслось из сеней.

Через минуту крестные уже были в поле.

— И вы идете? — робко спросила Ганка.

— Надо итти! — ответил старик. — Они, пожалуй, и не окрестят ребенка как следует быть…

— Уж вы окрестите! — огрызнулась Ганка.

— А ты лежи да слушайся! Не твоя это забота! — и он пошел вслед за кумом и кумой — присмотреть, чтоб хорошенько там окрестили…

Как они разминулись — неизвестно, но только крестные отправились в костел, а Козера остался в корчме у дороги.

— На обратном пути они здесь пройдут, — рассуждал он, — вот я и перехвачу их, да и обувь зря не буду рвать… Пожалуй, и дома не изорвешь, а лучше я их тут дождусь… Охота мне знать, как они его окрестили… По-моему вышло или по ее?

Он коротал время, как мог, прополаскивая горло. Насилу их дождался. Был уже полдень, когда они пришли.

— Томусь! Томусь! — закричала кума в дверях.

— А что! Не по-моему вышло? Вот Ганка озлится! Садитесь-ка со мной.

Кум положил ребенка на перину, кума укрыла его платком — и все уселись.

А Козера про себя благодарил бога за то, что привел он его сподобиться такого праздника.