Владислав Оркан - Батраки

— Хочешь отнести?

— Да нужно сходить.

— Постой-ка, дай я сосчитаю, сколько нам приходится. Двадцать тонких мотков — почем?

— По десять крейцеров.

— Это два гульдена. Да восемь толстых по пять крейцеров — это будет сорок.

— Верно больше!

— Нет, так. Стало быть, каждой по гульдену и по двадцать крейцеров.

— О господи! За целый месяц…

— Такой это заработок! А как быть? Жить-то надо, ничего не поделаешь.

— Ну, я пойду.

— Ступай. Да возвращайся скорей!

— Что мне там сидеть…

— В добрый час!

Ягнеска пошла, увязая по колено в сугробах. С большим трудом добралась она до хат.

— Только бы дома застать хозяек!

Дорогой она молилась и считала, сколько у кого получит за работу.

Однако обманулась она в своих надеждах, хоть и не многого ждала: ни одна хозяйка не похвалилась, что лежат у нее деньги в сундуке. Почти все были довольны, что она во-время принесла, даже угощали ее завтраком, но ни одна не упомянула о плате. А когда Ягнеска, осмелев, сама попросила у одной, та язвительно ответила, что «она ведь не на краю света, а в той же деревне, и что с людьми надо жить по-людски…» Только последняя (вдова!) обещала по совести заплатить. А потом пристала к Ягнеске, чтобы она пожила у нее с недельку.

— Поможешь мне прясть, а я кормить тебя буду, ну, и сколько-нибудь заплачу.

— Я бы с охотой, да…

Ягнеска вспомнила, что у Маргоськи мало уже осталось картошки и до праздников нехватит… а она сидит у нее, бездельничает и помогает только есть. Разве это не грех? Да еще какой! И теперь вернется к ней с пустыми руками…

— Садись-ка! Бери кудель… Ну, чего тебе надо?

— Да мне… ничего… только… Не знаю, как мне и быть…

— С чем?

— С Маргоськой…

— Пустое! Она не одна там, а с девчонкой, и без тебя управятся. Тебе-то что за печаль? Побудешь у меня с недельку, а то и дольше… Льна лежит пропасть. Снимай-ка платок да садись.

Ягнеска сняла платок и села за прялку.

«Что тут жить, что там… Мне-то нигде не вековать», — подумала она.

Напрасно Маргоська поджидала Ягнеску. С великим трудом она перенесла картошку в клеть и укрыла ее старой соломой.

— Ну, слава богу! — сказала она, кончив работу, так как тревожилась, что померзнет картошка. — Тут-то ей ничего не сделается. Но и замучилась я… уфф! — Маргоська тяжело вздохнула. — Не те уж, видать, у меня силы, что были. Теперь только бы Ягнеска пришла с деньгами, купим немножко масла — и ладно. До праздников, даст бог, хватит, а на праздники Юзусь приедет…

— А когда праздники? — спросила Зося.

— Ну-у! Не скоро еще…

— Юзусь! — засмеялась Зося. — А может, и Войтусь с ним приедет?

— Да сиди ты, сиди! Не балуйся! И что ты все смеешься? Видеть не могу, когда смеются попустому. Ох, Иисусе! Как у меня ломит поясницу… Так и ходят мурашки по всему телу… Ух! Знобко мне… Подкинь-ка дров в огонь, чтобы жарче горели!.. А Ягнески все нет и нет… Что такое?

За ужином Маргоська съела две картошины и легла спать.

Однако уснуть она не могла, все думала — то о Ягнеске, то о Юзке или о том, что вставало у нее перед глазами… Мысли быстро неслись, как вода у плотины… А вместе с водой уплывала и она в забытьи… Вдруг вода падала на мельничное колесо, и Маргоська в ужасе застывала, стуча зубами… Ее пронизывал холод, леденела кровь. Она хотела закричать от страха, но голос замирал у нее на губах… Тогда она напрягала все силы, чтобы хоть шевельнуться, и… вскочив с постели, открывала глаза… «Иисусе! Мария! — шептала она в испуге. — Что это, как горит у меня внутри… Пить! Пить!» Впотьмах она искала ведро и, найдя его, тушила холодной водой внутренний огонь. Это повторялось часто: стоило Маргоське закрыть глаза, как являлись те же сны и мучительные видения.

Под утро она спокойно задремала и, проснувшись, почувствовала себя бодрее.

— Ну, слава богу! — прошептала она. — Стало быть, у меня просто жар, а не что другое… Может, и это пройдет, как встану.

И она медленно сползла с постели, хотя у нее шумело в ушах и подкашивались ноги.

— Мама, вам что-нибудь мерещилось ночью? — спросила Зося.

— Ох, мерещилось, дочка, мерещилось!

— Я слышала, вы все стонали…

— Читай-ка молитву!

Маргоська пошла за водой, но, выйдя из сеней, едва не упала, так худо ей стало на морозе.

Прислонясь к столбу, она долго стояла, тяжело дыша, пока не пришла в себя. С большим трудом она принесла ведра с водой, через силу приготовила завтрак. Но сама уже ничего не ела. Колики ее схватили такие, что она не могла устоять на ногах. Пришлось лечь. Она сказала Зосе, что нужно по хозяйству, легла на соломенный тюфяк и больше уже не вставала.