Жюльен Грин - Полночь

Ее ответ заставил старуху улыбнуться, иного она и не ожидала. Облокотившись на стол, она наклонилась в сторону господина Аньеля и завела с ним разговор, нить которого девушка почти сразу потеряла: речь шла о каком-то запутанном деле, в котором были замешаны трое незнакомых ей людей.

— Воспротивиться этому могу только я, — то и дело повторяла мать господина Эдма. И под конец бесцеремонно добавила: — А вы, Аньель, не в счет.

Тот безропотно согласился.

— Там, наверху… — сказала старуха немного погодя и кивнула на потолок. — Но вы понимаете, что я хочу сказать.

И она состроила гримасу, которая сказала господину Аньелю больше, чем длинная речь.

— Впрочем, — присовокупила она, хлопнув ладонью по столу, — то, что нельзя построить, Аньель, надо ломать.

Господин Аньель был такого же мнения.

— То, что нельзя построить… — повторила, подмигнув, госпожа Эдм. — Вот и прекрасно!

И снова хлопнула ладонью по столу. Наступила тишина. Господин Аньель поднял голову и принялся разглядывать свой стакан с водой. Элизабет зевнула.

— Вечно одно и то же! — вскричала старуха, вдруг разозлившись не на шутку. — Она должна была уехать через неделю, а ведь торчит здесь с июля месяца. Да она толком и слова не может сказать! Как заведет свою тарабарщину…

Эта фраза секунды две висела в воздухе, затем ее завершили несколько слов, сказанных тихо, но энергично:

— …так бы и шлепнула ее прикладом ружья пониже поясницы!

Элизабет, глаза которой закрывались сами собой, невольно вздрогнула, заслышав эти слова, и посмотрела сначала на старуху, потом — на господина Аньеля. Последний тотчас забормотал что-то невнятное, тщетно пытаясь придать разговору более непринужденный характер.

— Да, это верно, — сказал он наконец, — вы совершенно правы: это тарабарщина. Мадемуазель Эва изъясняется на нашем языке… не совсем правильно.

Он отпил глоток воды, и щеки его под коротко остриженной бородкой порозовели.

— Аньель, — сказала госпожа Эдм чуточку помягче, — сегодня вы глупей, чем обычно. Что с вами? Проводите-ка девочку в ее комнату, пока она не заснула на стуле, а потом возвращайтесь сюда, и мы поговорим. Пока что дайте мне книгу приходов и расходов.

Господин Аньель вытащил из кармана небольшую книжечку в дерматиновом переплете и протянул ее старухе.

— Ну, ступайте, — сказала та. — Постойте. Напомните мне, как зовут эту малышку.

— Элизабет.

— Это слишком длинно. Не годится. Элизабет, — продолжала она, обращаясь к девушке, которая уже встала из-за стола, — я буду звать вас Лизой. И нечего так на меня смотреть. Я предчувствую, я просто уверена, что мы безумно полюбим друг друга, — процедила она сквозь зубы.

Девушка быстро пошла к двери.

Господин Аньель догнал ее на лестнице.

— Надеюсь, вы извините моего кузена Бернара за то, что он не вышел поприветствовать вас, — пробормотал он, склоняясь к девушке. — Он не совсем здоров, небольшое недомогание…

— Да, конечно, — сказала Элизабет, зевая. — А что же остальные?

— Остальные, дитя мое?

— Ну да. Где же ваша кузина… Бертранда?

— Моя кузина Бертранда? Да вы ее только что видели. Это мать господина Эдма. Сводная сестра моего деда, видите ли, вышла замуж за сына госпожи Бодишон, урожденной Бутгурд. А Бутгурды связаны с родом господина Эдма в результате женитьбы сира Бутгурда (это было давным-давно), который чеканил монету в своих владениях недалеко отсюда, на некоей иностранке, имени которой я вам не назову, так как по известным причинам (о них расскажу как-нибудь в другой раз) мы, обитатели Фонфруада, предпочитаем не говорить о ней, особенно в присутствии госпожи Эдм, чтобы не гневить ее понапрасну. Вы слышали, как я за обедом упомянул мадемуазель Эву? Так вот она происходит по прямой линии от этой самой иностранки, она и сама иностранка. Что до матери господина Эдма, то я с полным основанием считаю ее своей кузиной, но при ней лучше не упоминать об этом родстве.

— Потому что ее это, конечно, раздражает?

— Она не признает родства по боковой ветви, — печально ответил господин Аньель. Но на моей стороне и гражданское, и церковное право. Права у меня не ахти какие, — продолжал он, немного оживляясь. — Но если бы мне очень захотелось, я мог бы называть ее кузиной Бернардой, а ее сына…

— Кузеном Эдмом.

Он испуганно прикрыл рот ладонью.

— Я не то хотел сказать, — пояснил он, понизив голос. — Я никогда бы не осмелился, дитя мое, назвать господина Эдма кузеном. Я только хотел сказать, что господин Эдм, несомненно, согласился бы со мной на этот счет, если бы об этом пошла речь. Его доброта не знает границ! Скоро я покажу вам дверь его комнаты, а вы постараетесь не шуметь, хорошо?