Жюльен Грин - Полночь

На другое утро Элизабет проснулась оттого, что на ее лицо упал лучик света. Хоть занавески и были задернуты, солнечный луч просочился сквозь щель и разбудил девушку. Две-три секунды она не могла понять, где она, потом все вспомнила, и ее вчерашние страхи вызвали у нее улыбку. Завернувшись в одеяло, она подошла к окну, повернула шпингалет и открыла створки, петли которых заскрипели. Затем принялась за ставни, которые удерживались железной накладкой, в конце концов распахнула их наружу и громко вскрикнула от изумления и восторга — такой чудесный вид открылся ее взору. Дом, опирающийся на контрфорс, словно шагал в пропасть и господствовал над долиной, по краям которой черной стеной стоял лес. Длинная полоса тумана распадалась на клочья под утренним солнцем. Тут и там виднелись извивы огибавшего холмы ручья. Взгляд Элизабет переходил от одной детали пейзажа к другой и наконец затерялся в прозрачной синеве неба, такой яркой и лучезарной, что ей вскоре пришлось опустить взор к горизонту. Насколько хватал глаз, чернел лес, словно огромное чернильное озеро.

Элизабет наслаждалась чудесным видом, как вдруг почувствовала, что из другого окна за ней кто-то наблюдает, и запахнула на груди сползшее на плечо одеяло, но повернуть голову не осмелилась. Свежий ветерок поднимал ее локоны, как будто для того, чтобы показать наблюдателю изящное ухо и пока еще худенькую шею. Сначала девушка притворилась, будто не замечает, что на нее смотрят, но ее выдала прилившая к щекам кровь, и она, горя от смущения, поспешно отступила в глубь комнаты.

Не сразу удалось ей успокоиться. Окно, откуда за ней наблюдали, могло принадлежать только комнате господина Эдма; угол дома, из-за которого коридор делал поворот, позволял таинственному обитателю этой комнаты прекрасно видеть все, что делалось в комнате Элизабет. Это раздосадовало молодую девушку, и она забралась обратно в постель, стоявшую в месте, недоступном для нескромных взглядов.

Продолжая размышлять о случившемся, она оглядывала комнату и в рассеянности покусывала уголок простыни. Комната оказалась меньше, чем ей представлялось накануне. Размером с какой-нибудь чулан, но обитая цветастым ситцем и обставленная просто, но со вкусом. Когда злость поулеглась, Элизабет принялась с какой-то детской радостью разглядывать малиновые цветные узоры на полотняных занавесках, хорошо сочетавшиеся с расцветкой ситца, которым были обиты стены. Чтобы сделать комнату повеселей и нарушить создаваемое ее размерами сходство с тюремной камерой, не пожалели ни ярких колеров, ни безделушек — немного наивный расчет, но он себя оправдал. Забавные вещицы украшали маленький, завешенный настенным ковром камин; там стояли позолоченные часы без стрелок, возвышавшиеся на черной подставке, точно Вавилонская башня, а вокруг — уйма выщербленных табакерок, чашек с отбитыми ручками, стеклянных лошадок, гарцевавших на трех ногах, фарфоровых пастушков и пастушек, кто без головы, кто без руки. Между дверью и окном стоял большой, деревенского вида шкаф, панели которого отливали бронзой, перед камином стояли одно напротив другого два кресла с плетенными из соломки сиденьями, как бы приглашая к беседе и одновременно загораживая в этом месте проход. Свободным оставалось лишь пространство между широкой кроватью красного дерева и стеной, до которой Элизабет могла дотянуться рукой, и она действительно потрогала стену: ей показалось, что обивка в одном месте немного отстала.

К своему великому удивлению, девушка почувствовала под рукой круглую дверную ручку, отвела подвешенную на кольцах ткань, повернула ручку, и дверь открылась. И тут она оценила, какая забота проявлена об ее удобствах при скромном достатке хозяев дома: перед ней оказалась туалетная комната, маленькая, конечно, освещаемая лишь забранным решеткой слуховым окошком, но на удивление чистенькая. На маленьком белом деревянном столике кто-то разложил по всем законам симметрии гребень, щетки и пилку для ногтей, подарок госпожи Лера. На полу рядом с большим эмалированным кувшином стояла большая лохань вроде тех, в каких купают собак, — она заменяла ванну. Девушка тотчас встала с кровати и принялась за утренний туалет. Под ледяной струей воды, которую она храбро лила на себя, кожу покалывало, так что ей приходилось сдерживаться, чтобы не взвизгнуть. В слабом утреннем свете блестело белое упругое тело. По-детски неловко Элизабет водила по бокам большим куском мраморного мыла, без конца выскальзывавшим из ее руки на выстеленный плиткой пол. Ей стало смешно. Снова и снова подбирала она мыло, встряхивала черными локонами или отводила их от лица рукой, намыливала ноги, с рук падали клочья пены. Теперь она почувствовала приятную теплоту. Опустив подбородок, Элизабет гордо взглянула на свою мокрую, словно посеребренную грудь. Никто еще не говорил ей, что она красива, и теперь она с непонятным волнением обнаружила это сама. Только что она смеялась, ловя мыло, а тут вдруг стала серьезной, словно почуяв близость какой-то тайны. С мечтательным видом втирала белую пену в слегка втянутый живот. Немного погодя девушка почувствовала смутную грусть и вместе с тем радость, о причинах которой также не догадывалась. И подумала, что пройдут годы, но она никогда не забудет эту странную минуту, когда в душе ее слились воедино радость и печаль. Тишина в доме, полумрак в комнатушке, где она мылась, ощущение под руками тепла собственного тела — все это было ей знакомо. В какую же еще минуту своей жизни испытывала она подобную телесную и душевную истому? Было ли это в такой же осенний день, когда воздух звенел щебетом и криками птиц? Элизабет постояла, стараясь вспомнить, но память не сказала ей ничего, и внезапно очарование прошло. Все вокруг перестало казаться знакомым, как это было несколько секунд назад.