Александр Хьелланн - Гарман и Ворше

— Посмотрите-ка на младшего консула! Какой он бледный! — сказал один из зрителей своему соседу.

— Где? Где? Я его не вижу!

— Он стоял только что в угловой комнате, бледный как труп. Могу вас уверить!

Но младший консул уже не стоял у окна. Он лежал навзничь на полу, вцепившись в тяжелую гардину, которую сорвал при своем падении.

Йомфру Кордсен проходила по комнатам. Увидев его, она вздрогнула и прижала руки к груди, но ни одного звука не сорвалось с ее губ. Одно мгновенье она обдумывала, что делать; затем опустилась на колени, осторожно высвободила гардину из сжатых пальцев консула и приподняла его длинными сухими руками.

Он был не тяжел, и Кордсен приподнялась с колен, держа его на руках. В этот момент взор ее упал на большое зеркало, висевшее прямо напротив. Старая женщина вздрогнула и с трудом удержалась на ногах.

Вихрь воспоминаний пронесся в ее голове. Вот он лежит на ее плече, и она обнимает его обеими руками — его, этого старого безжизненного человека.

Йомфру Кордсен крепко сжала губы, выпрямилась и пронесла его, как ребенка, в своих длинных высохших руках через все комнаты — двери были открыты — прямо вверх по лестнице. Там она приказала одной из горничных помочь ей.

Дядюшка Рикард, принужденный спуститься с крыши материального склада, понял, что всякая надежда потеряна, и направился к пожарной машине. Он как будто заглушил свою боль, когда работал, и теперь, накачивая воду изо всех сил, время от времени поглядывая в сторону дома, думал: «Бедный Кристиан Фредрик!..»

Якоб Ворше руководил работой; он велел свалить высокий дощатый забор, окружавший верфи, чтобы очистить место для пожарных машин и этим ускорить подачу воды. Праздную публику он прогнал наверх, в хутор. Когда он пробегал мимо дядюшки Рикарда, тот спросил:

— Вы считаете, что есть еще надежда, Ворше?

— Нет, — отвечал тот кратко, — я работаю с отчаяния…

Советник кивнул:

— И я тоже! Бедный Кристиан Фредрик!

В этот момент в толпе прокатился шепот; все прочли имя наверху, на корабле: «Мортен В. Гарман» . Значит, корабль собирались назвать в честь старого консула.

Дядюшка Рикард еще раньше знал это название от брата; он взглянул вверх, где имя его отца стояло, написанное золотыми буквами, окруженное легким пламенем, уже игравшим вдоль борта корабля.

Якоб Ворше сам схватил пожарный рукав и одним усилием направил струю воды так высоко, что на этот раз она совсем сбила пламя.

Но теперь все поняли, что судьба корабля уже решена. И если среди зрителей были такие, которым доставляло удовольствие, что на долю Гармана и Ворше пришелся тяжелый удар, то сейчас и для них гибель этого гордого корабля была трагическим зрелищем.

Мортен вернулся от отца. Теперь он стоял рядом с дядюшкой Рикардом; все смотрели на корабль.

Огонь ширился с каждой минутой; сильное пламя выбрасывалось над крышей материального склада, и с каждым новым порывом ветра огонь все больше вырывался вверх, — становилось жарко даже около пожарных машин. Чем выше поднимался огонь, тем тише становилось в толпе. Уже не слышно было ни приказаний, ни подбадривающих возгласов моряков; насосы работали уже не так ритмично; даже Якоб Ворше, казалось, потерял присутствие духа.

И вдруг маленький мальчишка из «West End», вскарабкавшийся на мачту какой-то яхты, стоявшей перед рыбачьими хижинами, закричал:

— Ой! Смотрите-ка! Ой! Как пошел-то! Ур-ра!! Ой! Как пошел-то!

В толпе пробежал ропот негодования от этих глупых слов, но…

— Смотрите-ка! Ведь в самом деле! Посмотрите! — пробежало в толпе; одни кричали, другие еще сомневались.

— Да! Нет! Пошел! Пошел!

Корабль пошел. Никто больше не качал воду. Все застыли в напряженном ожидании. Гул голосов на верфи стал быстро нарастать. Он докатился до имения, поднимаясь все выше, пока не перешел в торжествующий крик сотен голосов: мальчишки, женщины, взрослые мужчины — все кричали, сами не зная что. Это было общее бурное ликование: ведь действительно — корабль пошел!

Огромный черный гигант сдвинулся; понемногу с нарастающей быстротой могучий остов двигался сквозь пламя. Блестящие бока то исчезали в дыму, то сверкали в золотистом отблеске пламени, и высоко, словно торжествующе, нос корабля поднимался над волнами, а корма погружалась глубоко в воду.

Когда горящий борт корабля зарывался в волны, раздавалось шипенье, словно кто-то бросал в воду сотни раскаленных кусков железа, а волны пенились вокруг всего борта, и легкие языки пламени, игравшие на нем, сметались сильным ветром.