Александр Хьелланн - Гарман и Ворше

Молодая девушка была слишком умна, чтобы увлекаться до такой степени, и эта внезапно возникшая восторженность показалась ей подозрительной.

— Я считаю, что вам надо подумать, — начала она. — То, о чем мы говорили, сводится ведь, в сущности, к некоторым частностям. Едва ли есть неразрешимые противоречия между вашими взглядами и общими принципами христианства.

— Но христианство надо принимать либо полностью, либо вовсе не принимать! Именно этой половинчатости я не приемлю и не согласен жить такой половинчатой жизнью.

— А в таком случае, — продолжала она, — я скажу вам откровенно, что эти догмы и формы имеют для меня очень мало значения. Наши разговоры часто касались этой темы главным образом потому, что вы богослов.

— Но ведь мы беседовали совсем не об этом! — воскликнул он. — Вы хотели вызвать у меня чувство личной ответственности, которое порождается подлинной убежденностью. Вокруг этого, по сути дела, и шли все наши споры.

— Да, — отвечала она, — это верно! Этого я действительно хотела!

— Богослов я или не богослов — это безразлично! Главное — быть человеком, человеком, имеющим убеждения и способным защищать их!

Йонсен, казалось, преодолел неуверенность Ракел. Он стоял перед нею такой сильный, такой убежденный в своей правоте, что она ответила торопливо и словно с облегчением:

— Да! Все дело в том, чтобы быть верным своей внутренней правде, а это встречается так редко! Я сама не могу полностью претворить это в жизнь. Да и какое значение имеют убеждения женщины в нашем кругу? Но я всегда с теми, кто борется. Поэтому я теперь верю, что вы на правильном пути, на пути борьбы с ложью! В самом деле, лучше пасть в борьбе, чем мирно жить бок о бок с ложью!

Умные синие глаза Ракел сияли, когда она говорила. Йонсен восторженно взглянул на нее и сказал, сразу же взяв себя в руки, что было характерной его чертой, — сказал спокойно и почти тихо:

— Я не буду жить бок о бок с ложью!

Он сделал еще несколько шагов и сказал медленно и веско:

— Я попрошу разрешения пробста произнести проповедь в следующее воскресенье. Я уже откровенно говорил с ним. Теперь я поговорю с прихожанами, с общиной.

— Может быть, не имеет смысла пока что спешить с этим, — сказала Ракел.

— Нет! Таково мое убеждение! Я буду говорить о том, что нужно оздоровить жизнь, я прямо скажу, что во многом сомневаюсь, что бога нужно искать в искренности, а не в догматах. Я смело восстану против моих собратьев, ибо знаю, что большинство из них погрязли в формальностях.

— Это может плохо отразиться на вашем будущем; во всяком случае вы приобретете много врагов.

— Но, может быть, и нескольких друзей!

— Мою дружбу вы приобретете, — сказала она и протянула ему руку. — Если только это даст вам какую-нибудь поддержку, на меня вы можете рассчитывать, хотя бы даже все остальные отвернулись от вас.

— Спасибо! — сказал он почти торжественно и пожал ей руку. Затем он быстро пошел по аллее, но не направился к дому, — он повернул на боковую дорожку и вышел из сада.

Ракел долго стояла и смотрела ему вслед вдоль аллеи. Наконец-то она встретила человека, который мог на что-нибудь отважиться! У Якоба Ворше никогда не хватило бы духу на это.

Мать Якоба Ворше была одной из самых своеобразных обитательниц города. После смерти мужа она осталась в таком тяжелом финансовом положении, хуже которого и вообразить себе нельзя. Последние годы своей жизни он продолжал вести дело, выдавая направо и налево векселя, и вместе с тем до последнего дня его дом был одним из самых роскошных в городе.

Когда он умер, от всего этого осталась только груда долговых обязательств. Люди качали головами и выражали сочувствие вдове. Явились все: и друзья и враги, но все это были кредиторы. Одни предлагали сразу все распродать, другие считали, что надо некоторое время подождать, третьи хотели только купить по случаю лошадей, а партнеры покойника по игре в бостон сложились, чтобы предоставить его вдове ежемесячную поддержку.

Фру Ворше ничего не понимала в делах мужа, но всегда была убеждена, что они очень богаты. И вот теперь, неожиданно узнав, что она разорена, она была оглушена и расстроена. Вечером, после похорон, она осталась одна с сыном Якобом — мальчиком семи-восьми лет.

Неожиданно в комнату вошел маленький суховатый седой человек и почтительно поклонился. «Добрый вечер, фру Ворше», — сказал он, подошел к столу и положил на него конторские книги и бумаги.