Эптон Синклер - Зубы Дракона

«О, Ланни, вы должны приехать и увидеть это!» — восторженно написал Генрих Юнг. — «Это будет нечто, что никто не видел в мире до этого. Все наши молодежные силы соберутся в Люстгартене утром, и сам президент Гинденбург выступит перед нами. Во второй половине дня будут костюмированные шествия представителей каждого ремесла и профессии, даже каждое крупное предприятие Германии примет участие. Все соберутся на аэродроме Темпельхоф, и праздничное убранство превысит все, что вы могли бы себе представить. Богатые его оплатили за право сидеть рядом с фюрером. Конечно, он будет говорить, и после этого там будет фейерверк, как в бою, триста метров серебряного дождя! Прошу вас и вашу жену приехать и быть моими гостями. Вы всегда будете вспоминать, что Вы были свидетелями этих исторических сцен….

P.S. Я посылаю вам литературу о нашей замечательной новой рабочей программе. После этого у вас не останется никаких сомнений».

Ланни ответил, благодаря за письмо и выражая свои сожаления. Ничего не стоит поддерживать контакт с этим горячим молодым чиновником, а присланная им литература может когда-нибудь быть полезной Рику. Ланни был совершенно уверен, что не захочет посетить Германию, пока Адольф Гитлер остается её канцлером.

Празднование прошло со всем великолепием, которое обещал Генрих. Все было самым большим и детально разработанным, чем когда-либо, и даже крутые иностранные корреспонденты были поражены. Они сообщили, что нечто новое рождается в мире. К полудню на огромный аэродром собрались триста тысяч человек и в ожидании начала церемонии сидели на земле до восьми вечера. К этому времени туда набралась толпа в миллион или полтора миллиона человек, как полагают, это было наибольшее количество народу, когда-либо собранных в одном месте. Гитлер и Гинденбург в первый раз проехали вместе. Они проехали вдоль улицы Фридрих-штрассе, запруженной народом, выкрикивающим приветствия, и с транспарантами, говорящими: «За немецкий социализм», и «Честь рабочим». На трибуне стоял новый канцлер, глядя на огромное море лиц. Он стоял в центре внимания, снова и снова отдавая нацистское приветствие, и, когда, наконец, он заговорил, усилители донесли его голос до любой части аэродрома, а радио и провода разнесли его по всему миру.

Новый канцлер сообщил, что «немецкий народ должен снова научиться узнавать друг друга». Расхождения во мнениях в пределах Германии было обусловлено «человеческим безумием», а теперь должно быть исправлено «человеческой мудростью». Гитлер распорядился, чтобы отныне Первое мая должно стать днем всеобщей славы труду, и что его девиз должен быть: «Слава труду и Честь рабочему». Он сказал немцам то, что они хотели больше всего услышать: «Вы теперь не второсортный народ, а сильный, если вы хотите быть сильными». Он стал набожным и молился: «Господи, помоги нашей борьбе за свободу!»

Ничто не могло быть более красноречивым и благороднее. Ну, может быть Ади и подмигнул бы своему журналисту и сказал бы: «Ну, Юппхен, мы с этим справились», или что-нибудь вроде этого? В любом случае, на следующее утро профсоюзы Германии, представляющие четыре миллиона рабочих и имеющие годовой доход почти двести миллионов марок, были уничтожены одним ударом. Агенты по работе, так назывались нацистские группы, ведущие пропаганду в профсоюзах, и вооруженные банды появились в штаб-квартирах всех профсоюзов, арестовали всех сотрудников и бросили их в концентрационные лагеря. Средства профсоюзов были конфискованы, их газеты закрыты, их редакторы брошены в тюрьмы, их банки закрыты. И не было никакого сопротивления. Социалисты настаивали на ожидании, пока нацисты не сделают что-либо «незаконное». Вот и дождались.

«Что мы можем сделать?» — писал Фредди Ланни в неподписанных письмах, напечатанных на машинке. Такое письмо вполне могло бы стоить ему жизни. — «Наши друзья собираются малыми группами в своих домах, но у них нет никакого оружия, и рядовые деморализованы трусостью своих лидеров. Прошёл слух, что кооперативы также будут конфискованы. Создается новая организация под названием «Немецкий Трудовой фронт», где руководителем будет Роберт Лей, пьяный хвастун, который организовал эти налёты. Я полагаю, газеты в Париже опубликуют его манифест, в котором он говорит: «Нет, рабочие, ваши учреждения священны и неприкосновенны для нас, национал-социалистов. Может кто-нибудь представить себе такое лицемерие? Разве слова потеряли всякий смысл? Не отвечай на это письмо и не пиши ничего, кроме безобидных вещей, наша почта, я почти уверен, просматривается. Мы вынуждены просить наших родственников за границей не присутствовать сейчас на любых политических собраниях. Причина этого ясна».