Мишель Зевако - Двор чудес

Тут Манфред наклонился к нему:

— А если я верну тебе сон? Если верну спокойную совесть — что ты для меня сделаешь?

— Что вы хотите сказать? — еле выговорил палач.

— Прежде всего скажи, где Лантене?

— В резиденции великого прево! — сказал мэтр Леду, обуянный ужасом.

— Теперь скажи еще, поможешь мне выручить его?

Палач встал с колен и уныло покачал головой:

— Если мой сон вы хотите вернуть такой ценой — все напрасно!

— Отчего же?

— Оттого, что я ничего не могу! Если я откажусь повесить Лантене — дело сделает мой подручный…

— О! — взревел Манфред. — Неужели нет никакого средства на свете?

— Погодите… — сказал палач. — Вы мне обещаете…

— Да, говорю тебе, да! Единым словом я могу исцелить твою совесть.

— Ох, если бы это было возможно!

— Так и будет, клянусь тебе!

— Ну что ж… тогда я сделаю невозможное, чтобы у вас появилось время… Что я предприму? Я и сам не знаю! Но клянусь вам: казнь отложат до десяти часов. Это все, что я могу сделать… И никто в мире не мог бы этого сделать!

— А согласен сказать Лантене, что я тут, что все сделаю для его избавления?

— Согласен! — решительно ответил палач, немного помолчал и со страшной тревогой сказал: — Ну, теперь за вами дело!

— Палач! — сказал ему Манфред. — Раз ты страдаешь, раз плачешь, раз каешься — значит, сердце у тебя есть. Много людей, шествующих по жизни в почете и уважении, этого сказать про себя не могут. Так не тревожься о судьбе несчастной, которую ты повесил в Монфоконе. Она жива.

Невозможно описать, как преобразилось лицо мэтра Леду.

— Жива! — прошептал он, и влажная поволока затмила его глаза.

— Да, — просто сказал Манфред. — Я успел ее спасти.

— Вы!

— Я.

— Успели ее спасти…

— Обрезал веревку и привел несчастную в чувство.

— И вы уверены, что она жива?

— Совершенно уверен. Пару дней назад я видел ее.

Палач испустил глубокий вздох, и все, что в этой мрачной душе было способно к радости и признательности, подступило к его лицу и проявилось в каком-то свирепом восторге.

Ни слова к обуревавшим его чувствам он не прибавил. Но он смотрел на Манфреда с нежностью, резко противоречившей его зверскому лицу.

Манфред уже не видел палача. Он скрестил руки на груди, свесил голову и размышлял. И все же он решил в последний раз попробовать поколебать палача.

— Итак, — спросил он, — в обмен на то, что я вам сказал, вы можете только отложить час казни?

— Больше ничего не могу! — ответил палач. — Хотя…

— Хотя что?

— Я бы десять лет жизни отдал, чтобы вы избежали горя.

— Жизнь ваша мне не нужна… Спасти надо моего несчастного брата!

— Брата?

— Да, это мой брат!

Мэтр Леду прошелся несколько шагов по темной просторной комнате. В его голове происходила огромная работа.

Вдруг он встал перед Манфредом и сказал:

— Послушайте! Я могу отложить казнь не до десяти часов, а до вечера. У вас будет целый день. А мне к тому же это, может быть, позволит… Однажды я видел случай…

— Что вы хотите сказать? — взволнованно спросил Манфред.

— Значит, так… Казнь будет только в сумерках… За это я ручаюсь, и у вас лишняя возможность сделать дело в темноте… Но если не получится… если вашего брата все-таки повесят…

— Что тогда? — прошептал Манфред.

— Тогда не отходите от виселицы… Дождитесь, когда стража уйдет, и тогда… да, только тогда! — снимите его… Я постараюсь совершить это чудо… Но имейте в виду: тут я уже ни за что не ручаюсь! Имейте в виду: пока что все за то, что вы унесете труп!

Какой страшный опыт хотел поставить мэтр Леду?

Манфред сделал колоссальное усилие, взял все-таки себя в руки, жестом позвал товарищей за собой и, поглядев на мэтра Леду, как на последнюю надежду, поспешно вышел.

Оставшись один, мэтр Леду запер дверь на все запоры и вернулся к очагу. Облокотившись локтями на колени и подперев двумя руками подбородок, палач пристально смотрел на пламя. Он был важен и суров, как и всегда. Казалось, ничто в нем не переменилось. Только глаза, обыкновенно тусклые или налитые кровью, блестели тем особым бархатистым блеском, который придают слезы.

Время от времени он бурчал что-то непонятное:

— А здорово, все-таки очень здорово… смотрю в темный угол и не вижу призрака женщины… слышу, как ветер гудит в очаге, и не слышу стонов умирающей… И сам в себя могу заглянуть, к себе прислушаться…

Надолго замолкал и опять говорил, следуя какому-то ходу своей мысли: