Мария Правда - Площадь отсчета

Все столичные департаменты… он поежился и потуже запахнул на себе старую шинель, которую носил вместо халата… все столичные департаменты были заполнены форменными разбойниками. И если их всех, как и надлежит по делам их, сажать в тюрьмы, то и тюрем не хватит, и работать станет некому. А то, что творится в отдалении от столиц, скорее всего, не снилось даже Господу Богу.

Николай Павлович вернулся в кабинет и сел за стол. Он любил сидеть один, до третьего часу ночи, когда жизнь во дворце замирала и особенно четко и хорошо работала мысль. Ночная работа отучила его пить вино за обедом, а недели через две он перестал и ужинать — ел рано, а во время ужина у императрицы за компанию грыз соленый огурец, иногда давали ему тарелку протертого картофельного супу пармантье. Тогда была ясность в мыслях. Раздумья о природе мятежа он старался оставить — пока не вырисуется четкая картина заговора на юге, им занимались Чернышев и Дибич, приезда каковых ожидал он с нетерпением. Но письма из крепости, которые заключенные писали ему во множестве, он старался прочитывать внимательно. Может быть, все же надеялся, что в одном из них будет изложено что–то важное, то, что ему поможет? Сегодня принесли пачку очередных нумерованных листков. И что? То же самое — мысли заключенных в массе своей были изложены хорошо, с чувством, но самих–то мыслей у них и не было.

«…я не говорю иначе, как чувствую, не скрываю чувств моих, и зачем сыну отечества скрывать правду от отца его, тем более считаю нужным говорить Доброму Государю всю правду, зная, что ни одно Государство столь скоро не способно к восстанию, как наше. Народ, не имеющий никакой собственности, ни прав, не имеет, что терять, алчет приобретения и всегда готов к возмущению. Сия истина основана на вековых опытах и в нашем Государстве бессмысленный казак Пугачев, что произвести мог?»

Чистая правда. В том же письме — от Каховского, кажется, были перечислены те же недостаки и упущения, что и в других подобных письмах. В России плохо, плохо, плохо. А что делать — не знаю, не знаю, не знаю! Диагноз многословный поставлен, а лечения не предложено никакого. Может быть, следовать заповеди Гиппократа и не вредить? А то чем вы, господа хорошие, лучше бессмысленного казака Пугачева?

— Ваше величество?

Николай Павлович задумался так глубоко, что с трудом вернулся в окружающую действительность — как проснулся. Перед ним стоял флигель–адъютант Кавелин.

— Ну что, опять? — понял Николай.

Кавелин развел руками.

— Вот уже и пить перед сном не давали, и вечером я велел Евангелие читать усыпительным голосом, и грелку клали…

Николай усмехнулся. Как ни неприятно было досадное поведение цесаревича, проблема сия по масштабу никоим образом не равнялась с остальными. Он встал из–за стола — все равно нужно было идти спать.

— Ты вот что, голубчик… — сказал Николай Павлович, — иди–ка ты отдыхай. Я иду к себе, так и распоряжусь, как надо.

Кавелин с видимым облегчением щелкнул каблуками. Новые обязанности няньки, судя по всему, не были ему по сердцу.

Николай снял шинель, аккуратно положил ее на стул в кабинете, задул свечу и вышел… Крысы ночью считали себя полными хозяевами Зимнего. Не обращая внимания на дремлющих на диванах и креслах лакеев и камер–пажей, омерзительные твари сновали туда–сюда на полном виду, охотились за сальными огарками, прыгали по мебелям. Со всех сторон раздавался шорох. Боже мой! Неужто ничего нельзя сделать?

Николай поднялся наверх, заглянул к жене в опочивальню — темно и тихо, потом прошел в комнаты цесаревича. В дверях его встретила старая русская нянька, единственная из всей дворцовой прислуги, которая была полноправным членом семьи, хотя никто уже толком не помнил, кого из великих князей или княжон она кормила.

— Опять, опять, батюшка… Все у нас с той ночи навыранты пошло… сглазили мальча! — горестно сообщила нянька.

— Брось глупости, Филатьевна, никто его не сглазил, — сердито отмахнулся Николай и сел на край кровати. Наследник крепко спал в обнимку с тряпичным зайцем. Николай засунул руку под одеяло. Мокро. Он тяжело вздохнул.

— Не буди никого, я сам тебе помогу, — сказал он, снял одеяло — ребенок заворочался, поджимая ноги, но не проснулся — наклонился и осторожно взял его на руки. Филатьевна быстро перестилала постель.

— Ты буди его, что ли, — вполголоса говорил Николай Павлович, слегка покачивая Сашку на руках, — как сама ложишься, разбуди, да к горшку поставь, чего проще!