Мария Правда - Площадь отсчета

— Вы ведь сын Карла Ивановича, — задумчиво говорил Николай по–французски, — вы жили в Павловском имении, не так ли? Ваш батюшка был там управляющим…

— Да, точно, в Павловском, Ваше величество, — бормотал Вильгельм. Он по–прежнему плохо понимал, что происходит.

— Я справился у императрицы. Мой покойный отец его любил и уважал, — продолжал царь, расхаживая по кабинету, — что сталось с вашим батюшкой?

— Скончался… Грудная болезнь… Давно.

— Душевно жаль, Кюхельбекер. Жаль мне также, что вы пошли дурной дорогой. Что заставило вас, сына столь достойного человека, связаться с бунтовщиками?

Вильгельм нервно дернул головой. Настала торжественная минута, когда он наконец объяснит, кто он такой и зачем родился на свет. Ему было что сказать! Но только он начал, тяжелая дверь открылась без стука и вошел рыжеволосый розовощекий молодой человек в артиллерийской форме. Вильгельм оглянулся на него, сначала не узнал, перехватил его взгляд, полный веселого любопытства, и вдруг с болезненным стоном рухнул на колени.

— Здравствуйте, Кюхельбекер! — приветливо сказал Михаил Павлович и повернулся к брату. — Да, это он, это точно он. Я его хорошо помню.

Перед Вильгельмом было две пары одинаковых, до блеска начищенных сапог, поднять голову он боялся. Он понимал, что от того, что сейчас скажет, зависит его жизнь, но перед глазами у него плыло, во рту пересохло и не было сил говорить. Он судорожно попытался прочистить горло, и тут слезы буквально хлынули по его небритым щекам.

— Ваше высочество… я не… мне сказали стрелять, но я… я знал, что пистолет негоден, но я бы никогда… я не террорист, не убийца!

— Полно, Кюхельбекер, встаньте, — смущенно говорил Мишель, — я на вас не в претензии… встаньте!

Эта простая фраза уязвила потрясенного Вильгельма в самое сердце. Он весь отчаянно дернулся и повалился плашмя прямо перед собой, без сознания.

Теперь он был не Кондратий Федорович Рылеев, известный поэт–вольнодумец, а заключенный Алексеевского равелина нумер семнадцатый. Дали ему огромный халат на вате, комнатные туфли изорванные, скуфейку. Наташа белья передала, платков, чулки, полотенце. Кормили четыре раза на дню, вполне порядочно. Из мебелей была узкая кровать с плоским тюфяком, набитым соломою, покрытая шерстяным одеялом, стол да стул. А что еще нужно человеку, у которого столько мыслей? Кондратий Федорович никогда не представлял, насколько насыщена волнениями жизнь в тюрьме, какова разница между одним караульным и другим, как трудно бывает спрятать лишний клочок бумаги и какое счастье получать короткие бестолковые каракули из дома. Все время, пока он не ел и не спал, он предавался размышлениям, и ему было досадно, когда его отрывали. А помех было много — до на допросы таскали чуть ли не через день, то вдруг над самой головой палила пушка, то часовые затевали шумную перекличку, то в коридоре были слышны знакомые голоса, и он вскакивал с места с бьющимся сердцем. По–видимому, где–то близко сидел Евгений Оболенский. Его много раз проводили мимо него, Рылеев слышал у своей двери разговоры его с конвоем. По–видимому, где–то рядом с ним был и Трубецкой — в коридоре время от времени слышалось характерное покашливание Сергея Петровича.

Теперь, по прошествии времени, Кондратий Федорович перестал испытывать дурные чувства к Трубецкому. В то время как невыход Сергея Петровича на площадь был по–прежнему трусливым и нетоварищеским поступком, Рылеев перестал думать, что в этом содержится причина поражения. Причина поражения была в нем самом. Более того, сейчас он думал, что отсутствие Трубецкого на площади было скорее благом, нежели злом — кто знает, куда бы их понесло при действующем диктаторе восстания и какие жертвы за сим бы последовали? Самое главное, что тревожило сейчас Кондратия Федоровича, это была неожиданно на него свалившаяся милость царская. Он был раздавлен этою милостью, столь незаслуженной. Сначала Наташа известила его о двух тысячах, полученных ею буквально через несколько дней после его ареста. Затем последовала тысяча от императрицы Александры Федоровны — на день ангела Настиньки. Именины были 22 декабря, на Настасью. Значит, узнавали, как зовут ребенка. Выдать подарок дочери государственного преступника было поступком неслыханным, переворачивающим все его представления о Николае Павловиче. В жаркие бестолковые дни междуцарствия о Николае было говорено много — в основном плохого. Кондратий Федорович в большом свете не бывал и лично с Великим князем знаком не был. Те, кто был, за исключением разве что Оболенского, считали его солдафоном, тупым, грубым и бездушным человеком, которого надо было отстранить от власти любой ценою. И этот человек зачем–то велел выяснить, как зовут его дочь, и позаботился о ней. «Я мог заблуждаться, могу и впредь, но неблагодарным быть не могу», — написал он Наташе. Новый император, по делам его, был лучшим христианином, нежели он. Был он и лучшим военачальником — это следовало из делового поведения его на площади. Так может быть, и для России будет он лучшим правителем, нежели то, что они так смутно себе представляли?