Мария Правда - Площадь отсчета

Рылеев молчал.

— Константин Павлович — единокровный брат мой, который во многих официальных и частных письмах отказался от отеческого трона. А ежели бы он его восприял, он вряд ли сделал бы это в качестве конституционного монарха. Можешь поверить мне на слово — Константин Павлович не разделяет твоего образа мыслей.

Рылев молчал.

— Вы требовали Константина Павловича затем, чтобы увлечь солдат?

Рылеев молчал. Николай встал из–за стола, резко одернул на себе мундир и подошел к Рылееву. То ли от того, что он был целой головой выше его, то ли от неожиданности, но Кондратий Федорович заметно шарахнулся в сторону.

— Послушай, Рылеев, — негромко продолжал Николай, — мне почему–то кажется, что намерения твои были не совсем дурны, я просто не в силах их до конца понять. Но я должен это сделать. Сегодня погибли люди. Они — он повел рукой в сторону Левашова и Толя — потеряли боевого товарища. Я — помощника и друга. Кто в этом виноват?

Доверительный тон царя вернул Рылееву дар речи.

— Ваше величество, — громко воскликнул он, — это произошло по вине князя Трубецкого! Это он должен был принять начальство на Сенатской площади! Он не явился, и, по моему мнению, это главная причина всех беспорядков и убийств, которые в сей несчастный день случились!

— Мы вернемся к этому вопросу, — сказал Николай, — но я хотел бы знать о тебе более. Ты женат?

— Да, государь, — растерянно отвечал Рылеев. Он хотел говорить еще о Трубецком. Мысль об этом страшном предательстве мучила его весь день, и ему трудно было переключиться на другой предмет.

— Есть ли у тебя дети?

— Де… дети? Есть, дочь.

— Сколько лет?

— Дочери? Пять лет… Ваше величество

— Пять лет? Как Мэри, моей старшей девочке… Каким образом ты, счастливый муж и отец, мог подвергнуть семейство свое, свою бедную жену такой опасности? Что будет с ними теперь?

Рылеев положительно не знал, что отвечать.

— В твоих руках счастие всей семьи твоей. Садись сюда!

Николай резким движением отодвинул стул от своего стола, убрал неоконченное письмо Константину, положил перед Рылеевым чистый лист бумаги.

— Бери перо! — Рылеев молча повиновался. — Пиши здесь имена своих знакомых… Мне они известны все равно, мне просто важно знать, что ты сейчас правдив со мною… Но для этого я должен иметь от тебя свидетельство твоего чистосердечия. Я хочу, чтобы ты здесь написал, что тебе известно о вашем Обществе, а также об таковом, какое существует на юге. Пиши!

Рылеев не задумываясь начал писать. Он писал быстро, без помарок, понимая, что возможно еще кого–то спасти… и может быть, спастись самому. Он писал, часто макая перо в чернильницу, своим красивым, летящим почерком. Николай в задумчивости ходил вокруг стола, механически трогая колючую верхнюю губу с отросшими за день усами. Генералы уткнулись в бумаги.

«Общество точно существует, — быстро писал Кондратий Федорович, — Цель его по крайней мере в Петербурге — конституционная монархия. Оно не сильно здесь и состоит из нескольких молодых людей. В том числе князь Трубецкой, Бестужевы, князь Одоевский, Сутгоф, Каховский…» — «Этих он уже знает», — подумал Рылеев и обмакнул перо: «Все вышепоименованные суть члены его. Трубецкой, когда был здесь, Оболенский и Никита Муравьев, а по отъезде Трубецкого в Киев, я — составляли Думу. Я был принят Пущиным, и каждый имел свою отрасль. Мою отрасль составляли Бестужевы два и Каховский. От них шли Одоевский, Сутгоф, Кюхельбекер. Это общество уже погибло с нами. Опыт показал, что мы мечтали, полагаясь на таких людей, каков князь Трубецкой. Страшась, чтобы подобные люди не затеяли чего–нибудь подобного на юге, я долгом совести и честного гражданина почитаю объявить, что около Киева в полках существует общество. Трубецкой может пояснить и назвать главных. Надо взять меры, дабы там не вспыхнуло возмущение».

Рылеев остановился писать и посмотрел снизу вверх на Николая. Тот внимательно читал написанное.

— Кто сей? — Николай указал на фамилию Пущина. «Они узнали бы это все равно, — подумал Рылеев и приписал: Иван Иванович Пущин, коллежский асессор, служит в 1‑м департаменте московского надворного суда». Рылеев снова вопросительно смотрел на него.

— Все ли ты написал, что хотел? — мягко спросил Николай.

— Сейчас, государь, — раз начав, Кондратий Федорович не мог остановиться. Ему казалось, что какая–то важная мысль упущена. Он снова начал писать.

«Открыв откровенно и решительно что мне известно, я прошу одной милости — пощадить молодых людей, вовлеченных в общество, и вспомнить, что дух времени такая сила, пред которою они не в состоянии были устоять».