Мария Правда - Площадь отсчета

— Государь! — громко рапортовал брат. (Браво, Мишель, давай, покажи субординацию.) — Государь! Солдаты Московского полка хотят доказать свою преданность Вашему величеству! — Николай кивнул и улыбнулся в сторону строя, старшие офицеры бросились к нему, обступили, восторженно тянулись целовать сапоги, стремена. — Докажем, докажем кровью! — слышались голоса.

Николай отправил их на самое почетное место, у забора, прямо напротив каре — пусть доказывают. Так и стояли теперь две части Московского полка — друг напротив друга. Перестрелки между ними пока не было. Он послал Мишеля со вторым батальоном преображенцев встать рядом с конной гвардией, а кавалергардов оставил в резерве у дома Лобанова. Диспозиция начинала вырисовываться — сбивало только то, что все — и свои и чужие — были в одной и той же форме. А так все четко, как на картинке. «Это битва Александра Македонского при Гранике, папенька», — вспомнил он и понял, что оставил дворец без защиты.

Караулы с утра ушли во дворец, но остатняя часть Финляндского полка отказалась выйти из казарм, когда объявили строиться к присяге. Еще ночью приходили чужие господа офицеры и сказывали, что государь император Константин Павлович в Варшаве арестован, власть захвачена непонятно кем и поэтому велели никому более отнюдь не присягать, потому как ежели играть присягою, то что же тогда у русского солдата останется святого? И к тому же Константин Павлович службу сократить обещал и жалованья добавить вдвое. Это было дело серьезное, и Серега вместе с друзьями, молодыми солдатами, так и уговорились — не присягать, покуда сам государь Константин Павлович этого не велит. И действительно, все было ясно как день. Государю присягнули на всю его жизнь, а ежели он жив и народ его не видит — нечисто, значит, дело. Сперва уговорились из казармы не выходить, потом сказали, что все ребята на Петровской стоят, у монумента, и надо им подсобить, стало быть, и побежали молодые все на площадь, к Сенату. По пути Серега отбился от своих, потерял в толпе, когда остановился купить калач. Он был голоден, с утра в казарме завтрака не раздали. Остановился у лотошника, а обернулся — глядь — и никого наших! Он не знал, куда точно ему идти, взял калач и, жуя на ходу, пошел вслед за народом. По дороге его несколько раз остановили — он был в военной форме, и люди думали, что он все доподлинно знает. «Да вот идем, значит, выручать законного государя», — объяснял Серега. Он здесь и узнал, что государя и супругу его, полячку Конституцию, держат в оковах, а весь сыр–бор из–за нее, полячки, и произошел, потому как генералы не хотели царицу–католичку. «Значит, в чем же логика — немку можно, а польку нельзя», — упорствовал пожилой господин из образованных, в европейском платье и при пенсне. С ним спорили, но Серега уже устал от разговоров. Ему уже хотелось раз–навсегда разобраться, кто тут прав, а кто виноват, а главное, выяснить, что он, Серега, может сделать, чтобы все решилось, как надо. Власти как раз начали оцеплять площадь, но жандармов было еще мало, и Серега спокойно, ни с кем не ругаясь, вышел к самому памятнику. Под ним, выстроившись в правильное каре, стояли солдаты — в основном в парадной форме Московского гвардии полка — в мундирах, белых панталонах и крагах — без шинелей. Ненадолго выглянувшее зимнее солнышко ушло, и солдаты начинали мерзнуть. Они грелись прямо в строю, переминаясь с ноги на ногу, подпрыгивая и колотя рукой об руку, но совершенно спокойно, как будто в ожидании смотра или парада. У левого фаса каре ходил черноусый адъютант в мундире и шлеме, а внутри каре было множество людей в статском, кто в шинели, а кто и во фраке, но сразу видно — чистая публика. Господа обходительно беседовали как промеж собой, так и с солдатами. Сереге это понравилось, и он встал с московцами. Адъютант с улыбкой подошел к нему.

— Здорово, солдат, молодец, что пришел!

— Рад стараться, ваше благородие! — ответил Серега офицеру. Тот поморщился.

— Мы тут все равны, братец, без благородиев нынче, — он явно хотел говорить на одном языке с Серегой, и это было приятно. — Тебя как зовут?

— Сергеем, ваше… э-э, виноват.

— А меня Александр Александрович, — по–свойски представился адъютант.

В этот момент его окликнули: «Эй, Бестужев!» — и он отошел. Александр Александрович понравился Сереге простотой обращения; надо бы улучить минутку и хорошенько его расспросить, что случилось с законным государем, но, несмотря на то что господа держали себя просто, Сереге было неловко лишний раз тревожить офицера. Он был в шинели, только что поел и ничуть не мерз. Он решил подождать. Не прошло и получаса, как подошло еще человек двести–триста, Александр Александрович с шутками и прибаутками перестроил солдат, и Серега попал в самую середину каре. Здесь было теплее да и веселее, настроение у всех было самое прекрасное. Сказывали, вот–вот надо ожидать Константина Павловича, который самолично приедет благодарить за их отлично благородное поведение и верность присяге. Однако вместо него к памятнику мелкими шажками двигался митрополит с огромным золотым крестом, который он, подняв обеими руками, нес, положив к себе на голову. За ним шествовал один только поддиакон. Вот это было зрелище! Серафим был облачен к молебну в Зимнем дворце, в золотой тиаре, в зеленом и малиновом одеянии, расшитом золотом и драгоценностями, даже Серега, вхожий во дворцовую караулку, сроду не видывал такой красоты. Он уже настроился на торжественный лад и был готов креститься и бить поклоны, как вдруг вокруг него начали ругаться.