Мария Правда - Площадь отсчета

Наконец–то генерал Милорадович оказался в своей стихии. Какие страшные унижения перенес он сегодня — и на квартиру любовницы с жандармом приехали, и за воротник оттаскали, и в присутствии свиты пристыдили! Но сейчас он был на коне, во всем блеске своих наград, и чувствовал себя победителем.

— Солдаты! — таким голосом гаркнул он, что разрозненные голоса притихли. — Видите эту шпагу? — он выхватил и поднял высоко вверх свою наградную золотую шпагу, на которой вдруг засверкал пробившийся сквозь серость пасмурного декабрьского дня солнечный луч. Солдаты затихли. Милорадович повернул шпагу эфесом вперед.

— Здесь написано: «Другу моему Милорадовичу — Константин!», — выкрикнул он, — сия шпага — знак вечной дружбы моей с цесаревичем Константином Павловичем!

Войска сдержанно загудели. Кто–то пытался скандировать: Константин, Константин!

— Да, — продолжал Милорадович, легко перекрывая своей мощной глоткой начавшийся шум, — и я бы желал, чтобы Константин Павлович был императором нашим, но он ни под каким видом не хочет царствовать. Вы думаете, что я изменю своему другу?

Солдаты гудели все громче, раздался свист, сбоку каре кто–то громко крикнул: «Это все вздор! Не слушайте его!» Это был Каховский. Он пытался перебить генерала, но у него не хватало голоса.

— Солдаты! — генерал снова перекрыл шум. — Есть ли между вами старые воины, которые прошли со мною Кульм, Лекко, Бородино? Вы что, не знаете меня?

Солдаты не отвечали, но уже слушали. Евгений Оболенский, стоявший внутри каре, ожесточенно проталкивался вперед. Он видел, что Милорадовича надо остановить, причем остановить немедленно. Он выхватил ружье у одного из солдат и тянулся штыком, пытаясь уколоть лошадь генерала. Он не дотягивался.

— Я вижу, — продолжал Милорадович, — что тут одни мальчишки; я с мальчишками не воюю — сложите оружие и просите пощады!

В этот момент Оболенский с силой рванулся вперед, лошадь генерала, танцевавшая на месте, подалась боком ему навстречу, раздался крик — это штык проткнул ногу всадника. Оболенский в исступлении колол еще. Лошадь, одновременно почувствовав нервный рывок повода и горячую боль в боку, поднялась на дыбы.

— Эх! — выдохнуло каре и подалось назад, сминая ряды. Лошадь Милорадовича с бешеным ржанием разворачивалась — и тут раздался выстрел. Это Каховский, который старательно целил прямо в грудь генералу, в Андреевскую ленту, попал ему в спину. Милорадович выпустил поводья (обе руки его резко поднялись в воздух, блеснула в последний раз золотая шпага) и свалился вбок, подмяв собою пытавшегося подхватить его Башуцкого.

Кричали все, толпа хлынула вперед, началась сумятица. Башуцкого и лежащего в грязи Милорадовича обступили плотным кольцом.

— Помогите! — кричал Башуцкий отчаянно, — он успел заметить краем глаза, как кто–то схватил упиравшуюся лошадь под уздцы и повел, и она уходила, как–то странно подпрыгивая, пытаясь задней ногой дотянуться до раны в боку.

— Христа ради, помогите!

Ему никто не собирался помогать, его толкали, чуть не сбили с ног, он, не помня себя, раздавал тумаки направо и налево, достал пистолет, размахивал им, бил кого–то по голове рукоятью… Пистолет снова действовал убедительно. Какие–то непонятные личности во фризовых шинелях наконец согласились помочь, и втроем, а потом вчетвером подняли генерала и понесли. Голова его болталась, изо рта шла розовая пена. «В казармы, — кричал Башуцкий, — я покажу куда, в конную гвардию, быстро, быстро!» Он не заметил, что ему разбили лицо, что у него из носа идет кровь, что он плачет. Из каре раздавалась беспорядочная пальба. Ружья стреляли сами. «Ура, свобода! — истошно орал Каховский, размахивая дымящимся пистолетом, — ура, свобода!»

На углу Вознесенского бульвара он впервые услышал сухой нестройный треск выстрелов. Он скомандовал батальону «стой», свита, которая увеличилась к этому моменту до нескольких десятков человек, верхами скучилась вокруг него. Он нашел глазами адъютанта, подозвал к себе, нагнулся с седла.

— Послушай, Кавелин, — сказал он вполголоса, чтобы не слышали остальные, — езжай ко мне в Аничков дом, возьми карету без гербов, с закрытыми окнами, перевезешь детей в Зимний.

Кавелин был польщен. Верх доверия. Он вытянулся в струнку в седле.

— И вот что… береги Сашку особо, он более всех в опасности. Ты меня понял?

— Жизнью ручаюсь, Ваше величество!