Мария Правда - Площадь отсчета

Снова выстрелы. Это война. Кто сейчас может ручаться жизнью — или за жизнь? И при этом какие–то хорошо одетые люди все еще прогуливаются по бульвару, глазеют на солдат, на него, оглядываются на выстрелы. Все происходящее казалось ему странно невсамделишным. Зрение и слух у него сейчас были обострены до предела, он обращал внимание на какие–то неважные детали. Вот ломовой извозчик на другой стороне улицы везет какие–то бочки, остановился, поднялся на козлах, пытается понять, что впереди. Надо понять, что там.

— Вперед!

Они только тронулись, когда подскакал князь Голицын, бледный и злой. По нему только что дали залп, сбили шляпу…

— Граф Милорадович ранен, сказывали, смертельно! — выпалил Голицын, и не ожидая ответа, пристроился в хвост свиты. За спиной Николая зашептались, но это мешало ему сосредоточиться.

— Разговоры! — они замерли, как солдаты в строю. Он послал Перовского за гвардейцами. Где их черт носит! У выезда на площадь толпился народ, который с любопытством смотрел на него, на свиту, на их мундиры и плюмажи.

— Стрелки на фланги!

Ему вдруг пришла в голову странная мысль: а ведь они могут сейчас и не выполнять мои приказы. Столица в мятеже. Генерал–губернатора убивают в центре города, на глазах у всех. Все можно. Он недавно объяснял Сашке, что, ежели никто не будет слушаться старших, жизнь прекратится, настанет хаос. Интересно, поверил он или нет? Они еще не видели мятежников, но уже громче были залпы и хорошо слышалось нестройное: «Ура, Константин!» Его окликнули: перед ним стоял драгунский офицер, внешность которого показалась Николаю более чем странной. Черные глаза навыкате, огромные черные усы, черная повязка на голове.

— Ваше величество! — звал он по–французски.

Николай сверху вниз молча смотрел в его глаза. Поручик был в одном стареньком драгунском мундире с малиновым воротником, застегнутом на все пуговицы, с саблей в левой руке. В нем было что–то непонятно–опасное, и это почувствовал генерал Бенкендорф, который пододвинулся ближе, их лошади стояли сейчас рядом, и генерал, наклонившись набок в седле, почти касался Николая плечом. Бенкендорф видел, что у поручика опасно оттопырен мундир на груди, и впился взглядом в его правую руку, которая, жестикулируя, моталась в воздухе.

— Ваше величество, я был с ними, но узнал, что они за Константина, бросил и явился к вам.

— Ваше имя?

— Нижегородского драгунского полка поручик Александр Якубович, — отчеканил он, — а рука его уже тянулась к царю, трогала поводья его коня. Николай, наклонившись, пожал эту холодную жесткую руку. В этот момент в нем что–то дрогнуло от отвращения.

— Московский полк в мятеже, к ним идут лейб–гренадеры, я нагнал их на Гороховой, Ваше величество… Я буду говорить с ними, — бормотал Якубович, задержав в своей руке руку царя.

— Вы ваш долг знаете, — сказал Николай, выдернув руку. Ему было неприятно до тошноты. Якубович поклонился и скорым шагом ушел в сторону площади.

— Убийца, — шепнул Бенкендорф.

— Знаю.

Показалась долгожданная конная гвардия. Гвардейцы шли на площадь хорошей строевой рысью, их вынесло между домом Лобанова и Исаакиевским забором, и в этом промежутке они начали строиться — не более чем в пятидесяти шагах от памятника Петру, где чернели войска мятежников. Народ начал разбегаться с площади, и пространство между Николаем и каре расчищалось на глазах. Он теперь их хорошо видел, человек, должно быть, с тысячу или полторы. Высокие кивера стояли плотно, над ними густо колыхались штыки. И они видели его. Высокий, широкоплечий, в шляпе с большим белым плюмажем, в мундире с ярко–красной грудью он был хорошей мишенью. Они с Бенкендорфом шагом выехали вперед, и их, теперь уже было понятно, что именно их, встретили беспорядочными выстрелами. Николай осматривался, прикидывая, как отрезать инсургентам дорогу с площади, приказал роте Преображенского полка занять Исаакиевский мост, чтобы прикрыть правый фланг гвардейцев. Он делал вид, что не торопится, прислушиваясь к свисту пуль. Этот свист, о котором столько лет мечталось, еще когда мальчиком хотел на войну, он слышал впервые в жизни. Здесь, на открытом пространстве, вдоль которого чернел дощатый забор исаакиевской стройки, томительно медленно тянулось время. И он, впадая в этот неспешный ритм, двигался медленно, почти ползком. На Адмиралтейской площади, где стояли, с каждой минутой увеличиваясь, его войска, дышалось значительно легче. Там его встретил Мишель, веселый, румяный от быстрой ходьбы, который привел свою часть Московского полка. Мишелю кто–то тут же уступил лошадь, и сейчас они были рядом.