Мария Правда - Площадь отсчета

— Государь, — в первый раз обратился так к Николаю Мишель, — все пока хорошо, но день еще не кончился.

Кондратий Федорович собирался, как на казнь. Он надел все новое, чистое, белую рубаху. Накануне была мысль выйти на площадь в русском платье, с сумой через плечо, наподобие ополченца, да и встать в ряды солдат. Ведь нелепо — во фраке, в шубе! Бестужев Николай отговорил. Он бережно свернул в трубку и положил в карман свою копию манифеста. Да, пойти в Сенат и потребовать созыва всенародного вече: Романовы не умеют быть отцами отечества, значит, народ должен сам решать судьбу свою. Горло совершенно не болело, и Рылеев был готов произнесть речь свою горячо, проникновенно. Главное, чтобы вышли солдаты. Оболенскому накануне пришла счастливая мысль: говорить всем, что Великий князь Михаил Павлович, которого вчера напрасно ждали во дворце, захвачен Николаем, закован в железы и сидит, скажем, в Дерпте. При этом ехал он в Варшаву на выручку к брату своему, законному государю, а цесаревича не пускает в Петербург варшавский гарнизон!

— На столь романтическую версию они клюнут! — говорил Евгений. Оболенский не подозревал, что его шеф, генерал Бистром, прекрасно знал о готовящемся возмущении, но пальцем не шевельнул, чтобы предупредить оное. «Пущай шумят, — решил старый пес Бистром, который думал примерно в том же направлении, что и Милорадович, — не посадят на престол Константина, так хоть покажут молокососу почем фунт лиха. Пущай обделается, впредь смирнее будет!»

Кондратию никогда в жизни не пришла бы столь циническая мысль. Рано утром он принялся приводить в порядок свои бумаги, две незаконченные поэмы вместе с самыми ценными стихами положил особо, в портфельчик, чтобы были в одном месте в случае чего. Письма от Пушкина, которые хранил он особенно бережно, так не хотелось сжигать! Но в случае неудачи, бедный поэт будет скомпрометирован подобной перепискою. Помедлив, Кондратий положил письма в тот же портфель, потом уронил голову на руки, чтобы отдохнуть минут пять, и заснул за столом так крепко, что проспал бы выход из дома, если бы не Федор. Тот сварил ему кофию.

— Спасибо, Федя, дружок, — Рылеев был растроган. Господи, как же тяжко было прощаться даже с Федором, с прошлой жизнью. Кондратий Федорович принял решение не будить Наташу. Ненадолго зашел Пущин, потом Каховский. Все оставалось в силе. Петр протолкнется к царю перед молебном и сделает свое дело. У него было с собой два пистолета и кинжал.

— Прощай, друг! — хрипло выкрикнул Петя и убежал. Как же сжалось сердце!

Он допивал кофий, когда пришел Николай Бестужев. Николай Александрович направлялся в Морской экипаж, а Кондратий Федорович планировал подъехать в казармы конной гвардии. Им было по пути, и они собирались ехать вместе. Бестужев был молчалив и сосредоточен.

— Ну что, может быть, мы все–таки будем успешны? — улыбнулся Рылеев, накинул шубу, надел цилиндр, и они тихо направились к выходу.

— Не пущу! — в дверях, раскинув руки, стояла Наташа.

Кондратий Федорович был в совершеннейшем неведении о том, что она знала, что думала, последние дни, даже недели, он прожил как в чаду, не замечая ее. Он смотрел на нее с удивлением. Его чопорная Натали, которая в домашнем платье не выходила даже к подругам, сейчас, при постороннем мужчине, стояла посреди передней в каком–то наспех накинутом салопе, с распущенными нечесанными волосами. С плеча у нее свисала шаль.

— Не пущу, ты никуда не уйдешь! — Кондратий остолбенел, он не находил слов. Бестужев стоял, потупив глаза, мрачный, сконфуженный.

— А вы? — Взгляд ее глубоко посаженных черных глаз устремился на гостя. — Куда вы уводите моего мужа? Оставьте его мне, оставьте!

— О господи, Натанинька, душенька, — Кондратий неловко, он был в тяжелой шубе, обнял ее, — что ж ты вздумала такое? Мы с Николаем Александровичем должны уйти по делам компании, а к чаю вернемся, правда Николай?

Бестужев промычал что–то неразборчивое.

— Вы лжете мне, лжете! — кричала Наташа, водя безумными глазами по их потерянным лицам. — Коня! Я вижу, что это ложь! Николай Александрович, оставьте мне его, не уводите, он погибнет! — она начала громко рыдать.

— Настя! Настинька! — вдруг выкрикнула она. — Беги сюда скорее, проси отца за меня и за себя!

Маленькая девочка в белом коротком платье, из–под которого выглядывали кружевные панталончики, быстро, как мяч, бросилась в ноги Рылееву и закричала таким тонким голосом, что зазвенело в ушах.