Мария Правда - Площадь отсчета

— Да, но ежели дворец не будет взят…

— Дворец нам брать никак невозможно — там женщины, дети… мы же благородные люди, наконец! С Николаем и его придворной сворой я готов встретиться в открытом бою, как мужчина с мужчиной. А так… это все равно что врываться в дом и резать сонных — мы не абреки, князь! C’est tout! Короче, нечего долго рассиживаться! Мы едем в Московский полк! Ждите нас у Сената!

Трубецкой хотел возразить, что в Московском полку должны быть братья Бестужевы, и там помощь Якубовича совсем не нужна, но тот уже опрометью вылетел из дома, рохля Булатов плелся за ним, как за ниточку привязанный.

Как ни странно, Сергей Петрович почувствовал некое облегчение — Якубовича он не уважал совершенно и ждал от него какого–нибудь подвоха. Его точно не следовало посылать во дворец. Диспозицию, впрочем, еще возможно было менять. Трубецкой отправил записочку Оболенскому, предлагая отправить во дворец лейб–гренадер, а сам поднялся наверх, к Каташе. Жена, в широком шелковом домашнем салопе и в утреннем чепце, пила кофий и дочитывала французскую газету, доставленную заграничной почтой.

— Вот, посмотри, Серж, что они о нас пишут, — весело сказала Каташа, обернувшись на его шаги, но в ту же секунду улыбка ушла с ее лица, — что такое?

— Ничего, друг милый, это приходили передать, что мы присягаем не в девять, а в десять. Каждую секунду у них что–нибудь новое, — совершенно спокойно сказал Сергей Петрович. Каташа не сводила с него глаз. — Мне уже подали одеться?

— Все готово, и коляска готова. Чем ты расстроен?

— Абсолютно ничем, мой друг, — смущенно ответил Сергей Петрович, целуя ей руку, — абсолютно ничем. Я еду сей же час. Мне еще надобно к Рылееву.

Он уже неделю говорил жене, что ездит к Рылееву по поводу предполагаемой покупки акций Российско — Американской компании. Каташа, Екатерина Ивановна, в денежные дела обычно не входила, хотя большая часть денег в семье принадлежала ей. Деньги были немалые.

— Опять к Рылееву? — рассмеялась Каташа. — У меня такое чувство, что я с самого Киева тебя не видала — ты там поселился. Я уже скоро начну посылать тебе туда обед. Там по–прежнему кормят одной капустой?

Сергей Петрович промычал нечто неопределенное и пошел одеваться.

Михаил Павлович не спал ночь. Только в воскресенье днем ему пришло письмо от брата — быть в Зимнем в восемь вечера. Это было физически невозможно, но он гнал все равно, понимая, что не успевает. Ночь была ужасна. Потеплело, при подъезде к Петербургу дорогу развезло, экипаж сломался, он пересел в другой, толком не ел — его тошнило от усталости, и только поздно ночью, меняя лошадей между Нарвой и Петербургом, дрожа от холода, выпил стакан горячего чаю. Начиная с восьми вечера пошел отсчет времени, который для него означал только лишь всю необъятность опоздания. Как пройдет присяга, что будет в гвардии? Михаилу Павловичу было два года, когда убили папеньку, но ему об этом дне часто рассказывал Константин. Ведь это при нем заговорщики, не стесняясь, хвастались убийством: «Эх, и славная была каша!»

«Нынче другие времена — не посмеют уже, — легкомысленно успокаивал себя Мишель. — Да, но Нику не любят в гвардии — канальство!» Великих князей в армии не любили — обоих. Они пытались ревностью к фрунту снискать себе авторитет, которого у них не было, поскольку они оба не воевали. «Да был бы я хотя двумя годами старше!» — всегда жаловался ему Ника. Ах, как не повезло! Мишель постоянно смотрел на часы, и только когда въехали в город, услышал, что уже колокола бьют к заутрене, и поздно о чем–то беспокоиться. Он собирался отправиться к себе домой и хотя бы умыться с дороги, но на Нарвской заставе его дожидался тоже одуревший от бессонной ночи адъютант Николая Павловича Васька Перовский. Ну что ж, в Зимний, так в Зимний…

В городе была отвратительная грязь и слякоть, забрызганная по самую крышу дорожная карета медленно волоклась через Театральную площадь, Поцелуев мост и потом ко дворцу — по Большой Морской. Мишель припал к окну. «Тихо, смотрите как тихо!» — повторял он. — «Понедельник, Ваше высочество», — пожав плечами, отвечал Васька. О господи, никто ничего не понимает!

Во дворце он бросился к Нике, но переговорить не смогли — их окружали генералы, потом приехали представляться чиновники, толпилась свита. Мишелю удалось забежать в свои покои, сбросить дорожное платье и натянуть свежий мундир. Вместо умывания он успел бросить в лицо горсть холодной воды. «Вот видишь, все идет благополучно», — на ходу успел сказать ему брат. Мишелю было нехорошо: он был раздражен и мысли были самые неприятные. Братец Ника — Самодержец Всероссийский. Смешно! А с другой стороны, что ему было делать? И действительно, что? Мишель отправился к матери, провел с ней минут пять и опять побежал к брату — им все–таки надо было поговорить. Он шел по коридору из ее покоев, когда под окнами раздался барабанный бой — возвращались, видимо с присяги, знамена Семеновского полка. «Слава богу!» — подумал Мишель. Ника, улыбаясь, шел к нему навстречу, что–то говоря — неслышно из–за барабанов — и показывая рукой в сторону окна. Мол, видишь, как хорошо, Семеновский присягнул…