Мария Правда - Площадь отсчета

— Мне все равно, mon amie, — улыбнулась ему Шарлотта.

Он ехал из Аничкова дворца в Зимний по Невскому проспекту. По улице валила нарядная субботняя толпа. Попадавшиеся верховые узнавали его карету и раскланивались с белым плюмажем его шляпы, хорошо видным в темном окне. Город привычно купался в густой синеве зимних сумерек. Сияли тысячами свечей хрустальные люстры в богатых домах. Дорогие кареты стояли у дворцов, от лошадей шел пар на морозе, громко переговаривались кучера, сновали извозчики, все было как обычно, только непоправимо менялась жизнь.

Две ночи подряд Александр Бестужев и Кондратий Рылеев ходили по казармам, по улицам, разговаривали с солдатами. В основном слушали уважительно, но вяло. И лишь когда Бестужев в воодушевлении воскликнул: «Завещание царское от вас скрывают!» — их начали слушать по–настоящему.

— Батюшка–государь Благодетель завещал сократить вам службу до 15 лет! — с горячностью импровизировал Саша, — а скрывают они цареву волю от вас, от народа, а наследник цесаревич обещал исполнить! А они не дают ему!

— От то бы важно, — согласился спокойный пожилой солдат, которого они остановили во дворе казармы на Мильонной. — 15 лет отслужил бы, да и вернулся хозяйничать!

— Так не присягайте Николаю! — уже кричал Бестужев. — Он будет вас мучить смотрами и муштрой! Ура Константину!

— Да мы ему, государю нашему, уже и крест целовали, — не возражал солдат.

Накануне поздно вечером они вместе возвращались домой — Саша Бестужев в последнее время жил у Рылеева — в задумчивости. Кондратия Федоровича слушали плохо — худой, болезненный, в большой енотовой шубе, выданной ему за успехи на службе Российско — Американской компании, он не внушал доверия солдатам. Саша был в военной форме, говорил звонко и находил правильные слова.

Шли они медленно. Рылеев останавливался, сухой кашель изводил его.

— А знаешь, о чем я думаю? — тихо спросил Рылеев, когда они в очередной раз остановились под фонарем.

— О чем? — Бестужев был рассеян. Он продолжал наслаждаться воспоминаниями о том, как его слушали, о том, как он говорил.

— Ведь мы их обманываем, Саша!

— Так и не поймут они иначе, — легкомысленно отвечал Бестужев, — а так слушают. Надо так и в прокламациях написать — все выйдут!

Рылееву было не по себе, но отступать было поздно.

…Утро субботы прошло в совещаниях — сначала у Оболенского, затем у Рылеева. Составляли манифест. Князь Трубецкой, которого избрали диктатором восстания, унес черновик к себе домой для доработки. В случае достаточного числа войск решено было занять дворец и обратиться с манифестом к Сенату. Для выступления недоставало одного — точной даты присяги. Оболенский помчался во дворец — выведывать. Планы были по–прежнему неточны. Решено было поднимать полки, но так и не решили, кто отправится куда и в каком порядке. Не все участники совещания знали, где квартирует какой полк. Николай Бестужев отправился на извозчике — записывать адреса казарм. У Рылеева душа была не на месте, неопределенность планов пугала его все более и более, но он противу собственной воли все более погружался в горячий туман разговоров.

«Судьба наша решена! — из последних сил выкрикивал он. — К сомнениям нашим теперь прибавятся все препятствия. Но мы начнем. Я уверен, что погибнем, но пример останется! Принесем жертву для будущей свободы отечества!»

Товарищи захлопали ему, кто–то открыл шампанское — поднять бокал за свободу отечества. В этот момент, в этой прокуренной по самые потолки гостиной, Кондратий Федорович вдруг ощутил болезненный укол совести. Наташа! Он вправе приносить любые жертвы. Не он ли писал недавно, что для Родины надлежит жертвовать не только жизнию, но и честью. Но Натали! Она даже не знает, на что он обрекает ее и дочь. Ее даже и не спросили! Но что она поймет?

Эта мысль преследовала Николая еще с утра. Необходим манифест, за неимением нужной бумаги от Константина необходимо было правильно составить свою. В комнатах императрицы, как всегда, сидел за чаем и разговорами о старине Николай Михайлович Карамзин. Николай потребовал к себе пожилого историографа — кому еще можно было поручить столь важное задание? Николай Михайлович был нездоров. На его морщинистых щеках горели розовые пятна. Как бы не грудная? Но придворный мыслитель был готов работать. Николай в нетерпении расхаживал по ковру кабинета, а у стола, в придворном мундире, в шелковых чулках, покашливая в платок, сидел автор «Истории государства российского».