Мария Правда - Площадь отсчета

— Полков пятнадцать, — озабоченно прикидывал Оболенский. Он посчитал по пальцам те, которые хотя бы частично возможно поднять — Гвардейский экипаж, Московский, Измайловский гвардейские полки, может быть — Конно–пионерный эскадрон. Мало! А главное — нет никакой надежды на то, что их удастся возмутить. Среди заговорщиков всего несколько полковников. Сергей Петрович — один из них, но он служит в Киеве, в штабе 4‑го корпуса, в Петербурге он ничего сделать не может. Шипов и Мюллер колеблются. Все остальные члены общества молоды, они командуют ротами, а то и взводами. Мало!

— Один решительный капитан может поднять за собой весь полк, ведь так велико недовольство солдат! — спорил Рылеев. При этом он видел, что при всей своей энергии (и при всей мягкотелости Сергей Петровича) командовать восстанием должен не он, а Трубецкой. Кому нужен отставной подпоручик? Вот когда решающее значение имеют наличие и размер эполет!

Рылеев и сам не понимал, каким образом у него дома, прямо на глазах, отвлеченные споры о судьбах России превратились в споры о плане восстания, и притом восстания вооруженного! Болезнь не отпускала его, перешла на грудь, он слабел, худел, его знобило по ночам, мучили головные боли и сухой кашель. Он почти не разговаривал с Наташей, не замечал дочери. Наташа в последнее время мирилась со сборищами в доме, считая их необходимыми по делам торговой компании (Кондратий Федорович придумал сказать ей, что компания посылает тайную экспедицию на Алеутовы острова), но ее раздражение сказывалось на самом воздухе, которым дышал Рылеев. Все–таки как ужасна ограниченность эта женская! Почему из всего, что случается в его жизни, из каждого слова, каждого взгляда Наташа делает два куцых вывода: «ты меня любишь» и «ты меня не любишь»? Между ними не было близости с самого дня ее приезда из Батова.

— Да я болен, в конце концов…

— Ты меня не любишь!

— Святый Боже!

Все письма Константина были ужасны. Ждали еще одного посланца, адъютанта Белоусова, надеясь, что хотя бы он привезет хоть какое–то подобие манифеста. Пока Константин с наслаждением выворачивал на публику запутанный клубок семейных отношений. В письмах матери и брату чувствовалось раздражение, которое он даже не пытался скрыть. Мария Федоровна, со своей всегдашней привычкой к драматизированию ситуации, продолжала ломать комедию, даже оставаясь наедине с сыном. Николай Павлович привык ко всему, но сейчас поведение матери его просто бесило. Она опять таинственно зазвала его для разговора в опочивальню. Николай, набычившись, сидел в креслах и слушал. У него буквально сводило скулы от раздражения.

— Преклонитесь перед вашим братом, Николай, — закончила Мария Федоровна, — он высок в своем неизменном желании уступить вам трон!

Это было отвратительно. Отвратительно было это нейтральное «вы» по–французски, отвратительна была ненатуральная жестикуляция, отвратителен был смысл. И Николай не выдержал.

— Кто высок? Кто будет преклоняться? — он с трудом удерживался, чтобы не повысить голос. — Да он решил сидеть в Варшаве, потому что это легко! Да! Ему плевать на то, как мы выпутаемся из этого положения. И это вместо того, чтобы исполнить свой долг и сунуться в эту кровавую кашу или, в конце концов, приехать самому и изложить свою волю прилюдно. Это подлость! — он все–таки кричал.

— Вы забываетесь, Николай! — взвизгнула императрица.

— Да, забываюсь. Меня могут убить каждую секунду, а я имею наглость забываться! А вы, матушка, вспомните, что мы не на театре. Я не Гамлет, а вы не Гертруда. — Николай встал и сделал шаг вперед, прямо на нее, — или вы все–таки хотите, чтобы я обнажил шпагу и убил кого–нибудь? Кто у вас там спрятан за ковром? Лопухин? Милорадович?

Мария Федоровна отступала. Этот почтительный Николай с его белым, красивым, малоподвижным лицом, ее хороший мальчик, из которого она собиралась сделать покорного исполнителя своих капризов, вдруг стал чужим. Она была гораздо меньше его ростом, сейчас, даже стоя на высоких каблуках, она не доставала ему и до плеча. Она испытывала физический страх.

— Я ваша мать, Николай, — сказала она чуть слышно, — и люблю вас!

— Я вам безумно благодарен, маман. Но на сегодня хватит красивых слов. Позвольте откланяться!

Николай развернулся и большими шагами вышел из комнаты. Мария Федоровна стояла перед пустыми креслами, как была — растопырив руки, лишившись дара речи. Ее бенефис был отменен. Ей только что сказали, что она сошла со сцены…