Мария Правда - Площадь отсчета

— Нигде в Европе нет ничего подобного, — горячо спорил Мишель, — ниже в Версале… Разве что в Вене… Но нет! Ты посмотри, какая красота, Ника!

— Красиво, — вертя в руке стек, буркнул Николай Павлович, который с утра был не в духе, — но именно что как в Европе. Бабка наша, — он не удержал неодобрительную гримасу, — всеми силами Европу у нас насаждала. Вот глянь–ка на этот дворец! — он развернул Мишеля за плечо, лицом к сине–бело–золотому фасаду, — красиво! Как у нас хотят красоты, так сразу Растрелли. А где же наше? У нас — ея стараниями — есть лучшая европейская архитектура, а нашей, русской — никакой? Ты согласен?

— Так покажи мне русскую архитектуру, что она? — не унимался Мишель, — что есть русская архитектура? Кремль? Изба? Троицкий монастырь? Накрашено, налеплено, оконцы маленькие… А здесь — величие, стройность!

— У италиянцев тоже когда–то не было национальной архитектуры… Гусар, Гусар, фить! Ко мне!.. Да и простые греки не жили в Парфенонах… Для национальной архитектуры потребен художник, который, изучивши лучшие образцы, каков Растрелли, создаст на основе природы и вкусов отечественных — свое.

Мишель, щурясь на солнце, смотрел на фасад, да вдруг рассмеялся.

— А ты обрати внимание, мы просто привыкли и не видим — как смешно на фоне классицизма сего здания смотрится дворцовая часовня!

Николай Павлович улыбнулся.

Ослепительно горящие золотом купола и кресты православной церкви, никак не вписываясь в идеальный ансамбль дворца, торчали прямо из крыши, как драгоценный сказочный куст. При всей несуразности зрелище было великолепное.

— Вот тебе и ответ, mon cher, — торжествующе продолжал Мишель. — Что такое Россия? Гремучая смесь Европы с Азией! Вот оно. Прямо здесь, у нас, в Царском Селе, на крыше. Се Европа, а се Азия. Любуйся!

— Любуюсь, — со вздохом сказал Николай Павлович, — пойдем, Мишель, на ходу лучше думается.

Они подошли к большому пруду, где их встретили грязные и облезлые после зимы лебеди, выбравшиеся из птичьего домика. Мишель бросил в их сторону камешек, вызвав громкий восторг собаки, и они свернули в сумрачную еловую аллею. Здесь было сыро и прохладно, только редкие полосы солнца так и впечатывались во влажный песок.

— Ну и что ты думаешь об этом письме Рылеева? — заговорил Николай Павлович. Он хотел задать этот вопрос ранее, еще во дворце, но почему–то не решался. Мишель посерьезнел и надвинул шляпу на лоб.

— А что я думаю, Ника? Комиссия расценила сие как смертный приговор, а я сам, — Мишель развел руками, — даже и мой либерализм имеет пределы, mon cher!

— У меня есть ощущение, что он это делает нарочно, — пробормотал Николай Павлович, — он меня дразнит!

— Или раскаялся, — примирительно предложил Мишель.

Николай Павлович в раздражении щелкнул себя стеком по сапогу. Пес принял это за команду и послушно бросился к ноге. — Когда каются… молодец, рядом! …не становятся в позу. Все его письмо есть поза. Ты согласен?

— Хороша поза, — недоуменно поморщился Мишель, — он со смертью играет. К чему это?

— А вот к чему! — Николай Павлович резко остановился. — Он не играет со смертью — он добивается смерти. И тогда он будет мученик, а я — изверг. Он проиграл — и мстит!

— Господь с тобою, Ника, нормальные люди так не делают, — не слишком уверенно возразил Мишель. — Ну–ка погоди, тут нет никого… Ты не хочешь? Ну я сейчас!

Он оглянулся и отошел к кустам.

— Я тебя слушаю, Ника!

Николай Павлович тоже оглянулся. И точно — никого не было, только в конце аллеи маячил неподвижный как статуя караульный.

— А что комиссия, — спросил он широкую спину Мишеля.

— Комиссия… настроена кровожадно… особенно старик Татищев… коего матушка изрядно уже успела обработать… всех желает четвертовать, да и все…

— Жаль, что комиссия прежде меня все почитала, — недовольно отметил Николай Павлович, — надобно было прямо ко мне…

— Да писал–то он на комиссию, — Мишель оправил мундир и вернулся на дорожку. — Татищев мне так и сказал: я, Ваше императорское высочество, креатура Марии Федоровны… ея желаниями и руковожусь!

— А ты что сказал, — морща губы, поинтересовался Николай Павлович. По хитрому лицу Мишеля он предчувствовал шутку.

— А я и сказал… Видите ли, граф… я тоже креатура Марии Федоровны, однако своим умом существую!

— Смешно, — без улыбки констатировал Николай Павлович, — идем, креатура. А матушка, значит, жаждет крови? Гусар! Ко мне!

— Как капитолийская волчица… Кроме шуток, Ника, что ты можешь на все это возразить? Оставить без наказания сей злодейский умысел? Тогда что мы будем делать в следующий раз? Как сказал бы твой любимый Сперанский — се есть прецедент!