Мария Правда - Площадь отсчета

— Оценили нас пятерых по сту рублей за голову!

Николаю Александровичу было досадно. Он от себя эту мысль тут же отогнал, не высказывая: во–первых, младший, Павел, был на свободе, в артиллерийском училище, так что Миша напрасно посчитал его вместе с ними. Петр, к несчастью, был в крепости, но наказание его не должно быть особенно тяжким — он же действительно пришел на площадь без их согласия! Петруша, правда, был горяч и неуравновешен — Николай Александрович боялся за него. Что касается Александра, то от него Соколов недавно приносил записочку: Саша писал, что во всем искренне покаялся и ждет для себя всяческих поблажек. В это Николай Александрович не особенно верил. Саша был настолько деятельным помощником Рылеева накануне восстания, да и на площади так привлекал к себе внимание, что шансы его были плохи. Одни только песни, писанные им во множестве для солдат, должны были обеспечить ему суровую кару. «Царь наш немец русский, носит мундир узкий», — это же его сочинения было, не Рылеева. Впрочем, зная благородство Рылеева, легко предположить, что все это он, сколько можно, возьмет на себя.

Что касалось до него самого, то Николай Александрович решил с судьбою не заигрывать: как будет, так и будет. Каяться и просить помилования, после того как таких дел наворотили, да таких слов накричали, было, по его мнению, неправильно; впрочем, он считал, что вопрос сей достаточно интимен и мнений своих никому не навязывал. Самому ему не в чем было себя упрекать. Пусть косо, криво, неправильно, но кто–то должен был бросить вызов этой стране дураков! Именно поэтому, когда пришел к нему в камеру священник с влажными карими глазами, Мысловский, и стал заводить разговоры про отпущение грехов, Николай Александрович вежливенько выставил его за дверь. Миша, тот вообще заподозрил в нем шпиона. Николай не шел так далеко, но кое в чем был согласен с братом: церковь в просвещенной стране не должна быть на службе у правительства. Не в их ли книжке написано: Богу Богово, а Кесарю — кесарево!

С недавнего времени, по наблюдениям его, политика следственной комиссии изменилась. Если до этого господ следователей подробно интересовала история тайных обществ, и они словно клещами тянули из заключенных все новые имена (с братьями Бестужевыми им не слишком повезло, не на тех напали), то теперь они крепко ухватились за нить предположительного цареубийства и уже не отпускали. Николай Александрович предполагал, что виною сему убожество наших российских законов. И действительно, в чем их можно было юридически обвинить: в покушении на введение конституции? Так Александр Благодетель своими руками дал конституцию Царству Польскому! В желании освободить крестьян? Так тот же Александр давным–давно предложил закон о вольных хлебопашцах — в высшей степени неисполнимый, как все романтические изыскания кабинетной крысы Сперанского. А вот цареубийство — это уже серьезный крючок, на который их всех можно будет с легкостью повесить. Расправиться, вестимо, хотят, да хотят и законность соблюсти. Но только он, Николай Бестужев, в этом им не помощник!

Очередной допрос в комендантском доме на сей раз закончился скандалом. За столом, покрытом красным сукном, собрались знакомые все лица: скучающий Михаил Павлович, Чернышев, нарумяненный, как продажная девка, спящий, сложивши руки на брюхе, старичок Татищев, деловой Левашов, Володька Адлерберг со своими каракулями, да гнида эта — новый губернатор Петербурга Голенищев — Кутузов. А — и Бенкендорф, куда же без Бенкендорфа! Вышел в царские любимцы, постная морда. И все бы обошлось тихо–спокойно, как всегда, если бы не дотошный Кутузов.

— Я диву даюсь, капитан Бестужев, как же вы, отличный офицер, могли ввязаться в подобную гнусность, каково цареубийство… — в очередной раз завел он. И тут Николай Александрович с наслаждением ответил:

— Я удивляюсь, что именно вы мне это говорите, генерал, — с расстановкой произнес он, глядя не в глаза Кутузову, а поверх бровей, как на полное ничтожество, — я‑то еще ни одного царя не убил…

Еле слышный шелест пробежал по комиссии, словно все в одну и ту же секунду набрали в легкие воздух.

— …а вот промеж судьями моими имеются уже и настоящие цареубийцы!

О, как налился краской генерал Кутузов! Предположим, не он пробил висок императору Павлу Петровичу золотой табакеркой. Не он душил его шарфом. Но рядом–то был! Да, убийц Павла оставили без наказания. Да, никто по нему особенно не плакал. Но совесть должна же быть, в конце концов!