Мария Правда - Площадь отсчета

— Ты верно, имеешь в виду…

— Я имею в виду бывшего секретаря вашего Батенькова…

Лиза всегда выражалась определенно. Это он воспитывал в ней сыздетства — не юлить, не жеманничать. «Да» значит «да», «нет» значит «нет». Развивал ум, а не воспитывал барышню. В Лизе и не было барышни. Когда–то сетовала она ему на то, что не родилась мальчиком. «Да я тебя, моя Лисавета, на десять мальчиков бы не променял!» — сказал тогда он. Нрав у ней был определенно мужской.

— Батеньков… — вздохнул он, — как жаль, что он связался с ними. Какой дельный молодой человек! Как полезен был бы для отечества…

— Очень жаль его, но от вас ждут, что вы будете делать ему поблажки. Мой совет: больше жесткости. В конце концов, он не малый ребенок и знал, на что шел. То же касается и Трубецкого, который не задумался бросить тень на вас… Впрочем, это только мое мнение, папа!

— К твоему мнению я всегда особенно прислушиваюсь, милая моя Лиза, — растроганно сказал Сперанский, — ты единственный человек в целом свете, который желает мне добра. А в отношении преступников важнее проявлять не жесткость или мягкость, а справедливость, чему в меру слабых моих сил способствовать пытаюсь. Закон должен быть справедлив, а государь милостив, се есть его парафия, а не закона. — Лиза допила чай и встала, оправляя платье. — Куда ты так скоро?

— Мне еще домой переодеваться. Мы едем в оперу. Ежели вы раньше освободитесь, можете успеть ко второму отделению. Приходите прямиком к нам в ложу. Дают «Вольного стрелка».

— Попробую, попробую, мой друг! — с печальной улыбкой сказал Сперанский, вставая и целуя ее в лоб. Этой улыбкой он давал понять, что в оперу не попадет, потому что занят сверх всякой меры, но за приглашение благодарен. На самом деле он постарался бы не прийти, даже и не будучи занятым, дабы избежать скучной и натянутой беседы с зятем, которая была, в его представлении, самой пустой и неприятной потерей времени. Ну что ж, Лиза с ним, кажется, довольна, покойна, и хорошо, и прекрасно… Хотя он недостоин ее мизинца. Впрочем, как говорится, на все воля Божья.

Свидания ждала она так давно, и обещали его так долго, что теперь, когда разрешение было получено, Наталья Михайловна не знала, что делать. Государь был в Царском Селе, и город, как всегда в отсутствие двора, вокруг которого вертелась вся жизнь, впал в спячку. Никаких решений не ожидалось, и Наташа с изумлением получила пакет, прибывший поутру с пыльным фельдъегерем. Письмо было от дежурного генерала Потапова, следственно, пришло из Царского. Наташа перечитала письмо несколько раз и пришла в полную растерянность. К счастью, приехала к ней Прасковья Васильевна и несколько успокоила.

Потапов писал: «Имею честь уведомить Вас, милостивая государыня, что государь Император, снисходя на прошение Ваше, дозволяет Вам иметь свидание с супругом Вашим. Посему и остается вам адресоваться к коменданту Петропавловской крепости господину генерал–адъютанту Сукину, который о таковом высочайшем дозволении уведомлен».

Наташа решила, что надо брать письмо и ехать с Настей сей же час, но Прасковья Васильевна надумала сперва послать своего племянника в крепость. Это оказалось правильно — комендант назначил срок лишь через три дня. Напрасно бы проездила, да и ребенка бы растревожила. Настиньку решила она брать с собой, несмотря на недавнюю ее болезнь и на то, что до сих пор ей говорилось, что папенька по делам в Москве. Если ранее Наталью Михайловну сильно тревожило, что подумает ребенок о положении отца, когда увидит его в тюрьме, то сейчас почему–то она была твердо уверена, что это все равно. Кондратий Федорович должен увидеть дочь во что бы то ни стало, особенно учитывая, как тяжело было это свидание получить и ввиду полной неизвестности, когда дано будет следующее. Наташа к тому же была сильно огорчена и тем, что остальным заключенным очевидно ставились меньшие препоны. Трубецкой еще в марте видал и сестру, и жену свою, да и многие другие уже успели повидать близких. Кондратий Федорович в письмах успокаивал ее надеждою на милость царскую, но милость эта покамест ни в чем не проявлялась. И вдруг — как гром среди ясного неба — свидание.

Хозяйственные дела все сплошь были непонятные. Продажа имения не двигалась ничуть — покупщиков все не было, а те, какие были, совсем уже копейки предлагали. Наташе удалось лишь вернуть акции в компанию, которая простила за это долг и обещала оставить за ними квартиру до конца года. Шубу енотовую они забрали за семьсот рублей асе, да из царской присылки сущая ерунда оставалась. Из имения ожидалось за зерно и за сено лишь к осени, так что, почитай, жить было нечем.