Андрей Лютых - Крепь

– Куда ты прешь, деревня, ослеп что ли?!

Прямо перед Антосем стоял незнакомый офицер в штаб-офицерских эполетах и отряхивал рукав своего чистенького с иголочки мундира, перепачкавшегося при столкновении с запыленным с ног до головы рядовым.

– Виноват, ваше высокоблагородие, – пробормотал Антось, готовый уже получить кулаком в скулу или в зубы. Офицер, однако, бить его не стал, может быть, просто побоялся вымазаться еще больше.

– Это, господин майор, наш батальонный Батичелли, на архитектурные красоты загляделся, – заступился за Антося его командир взвода поручик Загурский, хороший, добрый командир.

– Батичелли – свалился с ели! – срифмовал майор и тут же спросил у поручика: – Как мне найти полковника Вуича?

– Вон он, в конце колонны верхом. На белой лошади, не ошибетесь.

Опасаясь последствий своей неловкости, Антось продолжал наблюдать за незнакомым майором и видел, как тот подошел к их шефу полка с докладом, вручил ему какую-то бумагу, после чего они рядом, продолжая разговор уже неофициально, пешком вошли в местечко.

Квартирьеры разместили егерей за исключением назначенной в охранение третьей роты в хозяйственных постройках двухэтажного францисканского монастыря, пристроенного к костелу большой буквой П. Монастырь был действующим только до той поры, пока край не отошел к России, теперь же в основном пустовал – что-то жуткое начинало происходить с теми, кто пытался здесь обустроиться. Слух об этом как-то сам собой распространился среди солдат еще в строю, едва они вошли во внутренний дворик монастыря. Как и гораздо более существенная новость – назавтра назначена дневка для сбора остальных частей корпуса, стало быть, отдых.

Здесь еще дотемна было проведено построение первого батальона. Шеф полка представил нового младшего штаб-офицера батальона, того самого майора, с которым Антось столкнулся возле костела. Теперь он молил Бога о том, чтобы майор его не запомнил, ведь до сих пор у них в первом батальоне было заведено так, что именно младший штаб-офицер всем распоряжается. Номинальный командир батальона старый майор Быков, давно утративший надежду сдать экзамен на следующий чин, к службе относился совершенно равнодушно, отдавая все на откуп своему заместителю капитану Калмакову. Тот, напротив, обязанности свои исполнял ревностно, чем и заслужил должность старшего дивизионного адъютанта при генерале Лихачеве. Чрезвычайное происшествие в батальоне, бросающее тень не только на полк, но и на дивизию, без лишних разбирательств было списано на служебные упущения майора Быкова, на карьере которого был поставлен окончательный крест. То, как стоически воспринял это старый майор, лишь добавило ему уважения со стороны и сослуживцев, и командиров.

Слух о том, что назначенный на место Калмакова майор Тарлецкий до этого служил чуть ли не при самом военном министре, а, стало быть, переведен в полк за какие-то грехи, тоже сам собой успел распространиться в батальоне за те несколько минут, которые были даны для подготовки к построению. Добавив к этим двоим штаб-офицерам еще очень «перспективного» командира третьей роты великовозрастного капитана Княжнина, а также вспомнив долгое пребывание всего полка в Сибири, кто-то из молодых офицеров уже остроумно окрестил батальон «ссыльным».

Последние искры энтузиазма, которые Тарлецкий пытался сохранить, убеждая себя в том, что в этом заурядном полку у него особо важное задание, угасли на этом построении в мрачном, стиснутом холодными толстыми стенами монастырском дворике, слишком напоминавшем тюремный. Темные настороженные лица егерей выражали, как ему показалось, абсолютную тупость. Эти лица теперь ему предстояло видеть каждый день, этими приземистыми шеренгами командовать, вспоминая напрочь выброшенные из памяти за ненадобностью давние кадетские уроки по тактике, ротным и батальонным построениям…

Тарлецкий, по всей форме представленный батальону, долго ходил перед строем, застывшим по команде «на плечо», словно примериваясь к нему и убеждаясь, что ростом он тут выше всех. Он то пристально смотрел в неподвижные глаза подчиненных, то косил глазом на собственный впервые надетый темно-зеленый егерский мундир. Непривычно стыла кожа над верхней губой: только что Дмитрий по обыкновению пехотных офицеров сбрил усы.

Очевидно, нужно было что-то сказать. Что в таких случаях следует говорить, Тарлецкий не знал, заранее об этом не думал, впрочем, и стеснения от собственной заминки он не испытывал, это вообще не было ему свойственно. Наконец, остановившись перед третьей ротой, Тарлецкий неожиданно даже для себя начал с того, что было ему ближе: