Игорь Лощилов - Несокрушимые

Русские стреляли по ближним шанцам Байера и кричали ему со стен: «Что же не идёшь к нам, ведь обещался прийти с колядой». Они заметили подкопы, которые мы уже давно вели вверх по горе, принялись делать свои и, встретившись, стали стрелять. Наши вложили заряд в отверстие подкопа, желая взорвать стену, но неудачно, так как отверстие было плохо заделано. Русские со своей стороны заложили в боковой отвод порох со смрадным составом, наши, чтобы не задохнуться, были вынуждены спуститься вниз. Русские обнаружили ещё один наш подкоп и забросали его ядрами со страшным смрадом. Их завалили землёй, а одно вынесли и разрубили. Там — селитра, порох, сера, водка и другие заразительные вещества, никто не мог вынести этого ужасного запаха.

Русские подвели заряд в бок нашего нового подкопа. Засыпало Шамбека и 6 гайдуков, но у Шамбека оказалась свободная правая рука, он себя отрыл и едва живой в третьем часу ночи добрался до наших шанцев. Желая отомстить за своё посрамление, он подвёл заряд под их подкоп и взорвал. Погибли несколько русских с их мастером. Тогда они подвели порох под нашу третью мину, которую вёл француз из отряда Пуцкого старосты. Порох засыпал мину и выбросил француза выше стен. Он упал на снег и потому остался жив.

Поймали пять русских в одежде нищих, у них письма Шуйского, он просил держаться и обещал скорую помощь. Предающиеся к нам из крепости жалуются на сильный голод.

Следуя наставлениям гетмана, исполнительный ротмистр писал о том, что видел своими глазами или слышал от очевидцев. Он только регистрировал события и часто не подозревал, что на самом деле стоит за ними и каковы в действительности вызвавшие их причины.

Первые два месяца не нанесли осаждённым большого урона. Но Шеин не обольщался, понимал, что враг собирается силами, и главные события развернутся впереди. Особенно тревожило известие о скором приходе осадных орудий и ремонтёров, которых обещал прислать велижский староста. Воеводы ломали головы над тем, как предотвратить неминуемое зло, но что можно сделать, если сидишь в клетке? А тут новая беда: в городе стало голодно. Ещё бегала по улицам живность, летали вороны и в загонах подавала голоса кое-какая скотина, но этот первый голод был непривычен и тем страшен. Люди пока не смогли приспособиться к скудной пище, к невозможности как прежде перехватить у соседа горсть крупы или чашку молока, чтобы накормить плачущих детей. Они замкнулись, стали отчаиваться и страшиться безысходности. Более всех страдали беженцы, в том числе и ранее зажиточные люди, вынужденные оставить своё добро за крепостными стенами. Чудом сохранившееся письмо смоленского помещика Олтуфьева сыну в Москву гласит:

«От Левонтия Юрьевича моему сыну Федюшке поклон. Мы, дал Бог, я и мать и братья и сёстры в Смоленску в осаде. За две недели до Димитровой субботы [9] 26 октября. только чють живы, помираем голодной смертью: хлебца не успели в осаду провести, вскоре пришли под город. А в деревнишке все люди и скотина подобраны, живут литовские люди, хлеб молотят... Промышляй, Левонтьевич, собою, а мы мертвы...»

Оживились хлеботорговцы и барышники, Булыга и другие богачи стали скупать хлеб втихую, отчего цены сразу возросли. Тогда городской совет запретил торговлю по дворам и разрешил её только на Торжище, чтобы можно было видеть продавцов и покупщиков, да ещё ограничил размер одноразовых закупок пятью четвертями. Но разве этих хитрых бестий остановишь запретами? Принялись искать новые лазейки. Горчаков как-то встретил Булыгу и предупредил:

— Ты как собака: хватаешь и сыт не бываешь, гляди как бы не распучило. Коли озлишь людей, не сдобровать.

— Что ты, князь, на хлеб и на соль злодея не бывает. Да и ты у нас на что? Не дашь, чай, в обиду.

В общем, не до конца внял Булыга предупреждению, хотя немного поостерёгся и начал скупать зерно не явно, а через хлебопёков и Калашников. Пришлось ввести ограничение и для них: дозволили покупать не более четверти муки, только для дневной выпечки. Тогда Булыга задумал очередную каверзу, с которой, однако, пришлось повременить. Поздним вечером, когда делался очередной обход должников, какие-то отчаянные люди подстерегли его у Авраамиевской башни и сбросили со стены. То был выплеск праведного гнева, не подвластного ни воеводам, ни городскому совету, а, быть может, просто наказание мздоимцу, не пожелавшему прислушаться к воеводскому совету.