Николай Дмитриев - Казна императора

Сидя в компании пана Пенжонека и слушая рассказ о доблести управляющего, который, углядев бандитов, ждал лишь удобного момента, чтобы пальнуть из дробовика, пан Ронцкий мочил свои пышные усы в старке и рассыпался в комплиментах пану Тешевичу, намекая при этом, что теперь у пана есть все основания расстаться с холостяцкими привычками.

Пан Ронцкий был так настойчив, что не уехал до тех пор, пока не получил твердое обещание хозяина усадьбы в ближайшее же время обязательно посетить новооткрытый польский клуб. Впрочем, в той или иной форме такое же приглашение высказывали почти все визитеры. Сначала Тешевичу это показалось простой вежливостью, но позже он догадался, что здешняя мелкопоместная шляхта в такой форме выражает согласие принять поручика в свой замкнутый круг.

По этому поводу Тешевич однажды даже советовался с Пенжонеком, и старый управляющий очень даже настойчиво уговаривал поручика, для собственного же блага, принять эти многочисленные предложения и нанести как бы общий визит вежливости.

Но довольно скоро после встряски, вызванной нападением грабителей, Тешевича снова охватило тупое безразличие ко всему на свете, и он молча пропускал мимо ушей вежливые намеки Пенжонека. Только когда пан Ронцкий прислал ему слегка обиженное письменное напоминание о данном обещании, где не преминул упомянуть про интерес к пану поручику со стороны женской половины общества, Тешевич понял, что ехать, так или иначе, придется.

Выбрав одну из суббот, когда обычная хандра несколько отступила, поручик приказал оседлать коня и, взяв на всякий случай заряженный револьвер, отправился в клуб. Под невеселые размышления о никчемности этой поездки, поручик проскакал пятнадцать верст до местечка и в начинающихся сумерках спешился возле новоустроенной коновязи.

Длинный одноэтажный дом с гонтовой крышей в польском вкусе был недавно отремонтирован и, видимо, задумывался как некий центр национального возрождения. Во всяком случае, и двор и службы блистали образцовым порядком, а за ярко освещенными тройными окнами слышалась бравурная музыка.

Наскоро приведя себя в порядок, Тешевич поднялся на крыльцо, и конечно же первым, кто его встретил, был лучащийся от доброжелательности пан Ронцкий.

– Ну, наконец-то, пане Тешевич… Наконец-то… – и пан Ронцкий на правах старого друга увлек его за собой.

Пройдя через анфиладу уютных комнат, Ронцкий ввел поручика прямо в танцевальный зал, где, при их появлении, музыка сразу смолкла. Ронцкий гордо распушил усы и, выйдя на середину, церемонно поклонился присутствующим.

– Ясновельможное панство, як Бога кохам, я, пан Ронцкий, сдержал слово и теперь имею честь представить обществу нашего героя, пана Тешевича, коему мы все обязаны… Маэстро!.. Танец для дорогого гостя!

По этой команде сидевший в углу зала оркестрик заиграл мазурку, и при первых же тактах Ронцкий наклонился к уху Тешевича:

– Пане поручник, окажите честь, вон сидит наша первая дама… Я настоятельно советую, пригласите ее…

Тешевич украдкой глянул, куда указал Ронцкий, и благодарно улыбнулся. Поручик уже примирился с мыслью, что его вот-вот с рук на руки передадут дочерям Ронцкого, но пан, видимо, был достаточно умен и повел свою игру тонко. Во всяком случае, дама, сидевшая в окружении молодежи, была действительно хороша и сейчас смотрела на подходившего к ней поручика откровенным, надменно-оценивающим взглядом.

Пока Тешевич шел через зал, все ждали и никто не начинал танца. Подойдя к даме, поручик, как когда-то на тех, казалось, прочно забытых балах, склонился в поклоне:

– Я перепрошую, пани… Окажите честь скромному офицеру…

Дама до неприличия долго оставалась неподвижной, потом медленно, словно нехотя, встала, шагнула вперед и сделала жест, не допускавший сомнения, что ее небрежно протянутая рука будет немедленно подхвачена с почтительной благодарностью.

Проходя со своей партнершей быстро сменяющиеся па мазурки, Тешевич испытывал странную двойственность. Его постоянная хандра не исчезла, а как бы отступила на второй план, оттесненная неизвестно откуда взявшейся юношеской легкостью, к тому же чуть-чуть замешанной на обиде от нарочитой холодности дамы. Дело дошло до того, что в конце мазурки он, как юнкер, боялся сбиться с такта и, сам того не замечая, поджимал губы.

Музыка смолкла, и Тешевич удивленно заметил, что его неприступная дама, вместо того чтобы возвратиться на место, ловко увлекает его совсем в другую сторону. После небольшой неразберихи, когда разгоряченные танцоры еще толпились посреди зала, поручик вместе со спутницей, никем не замеченные, оказались в почему-то пустовавшей угловой комнате. Только здесь красавица наконец-то отпустила Тешевича и гордо вскинула голову.