Николай Дмитриев - Казна императора

Больше того, когда удивленный собственным бессилием Тешевич все же попробовал быть мужчиной, в его сознании сплелись воедино и истинная профессия Ирены, и запечатленный помимо воли образ толстяка-хозяина. Когда же поручик попытался вызвать в себе хотя бы благодарность за не столь давнюю помощь, она вдруг показалась ему унизительной, а подспудно мелькнувшая мысль, что сейчас Ирена в своем исступлении чем-то похожа на, казалось бы, прочно забытую комиссаршу, вызвала к ней настоящее отвращение.

Именно эта, промелькнувшая где-то на краю сознания мысль заставила Тешевича враз отказаться от любой близости, и наверняка почувствовав в своем «дорогом Алексе» столь внезапную перемену, но не догадываясь об ее причине, Ирена всем телом прижалась к поручику и жарко, прихватывая губами мочку, зашептала в самое ухо:

– Милый, ты не волнуйся, это пройдет… Пройдет! Я знаю. Ты будешь таким, как раньше. Как в тот вечер. Нам надо только подождать до утра…

И Ирена начала опять гладить Алекса, в полной уверенности, что все это лишь следствие переутомления и волнений…

Купленный в верховьях бат [23]ходко шел по течению. Сидя на корме, Шурка еще и подгонял лодку ухватистой лопаткой, правившей за весло, а Чеботарев, устроившись на носу однодеревки, жевал сухую краюху и вглядывался в берег, где уже виднелись первые избы приискового поселка.

Похоже, с этим местом у полковника связывались кое-какие надежды, а вообще-то Шуркина догадка, мелькнувшая еще там, в фанзе, на месте их первой стоянки, оказалась верной. Скрытный Чеботарев с самого начала планировал действовать самостоятельно, и если бы не засада красных, в которую угодил их отряд, Шурка и полковник не остались бы без снаряжения, продовольствия и документов.

Сейчас же, честно говоря, их положение было аховым, и если б не полсотни царских «десяток», зашитых у полковника под подкладкой, то и совсем безвыходным. Правда, полковник, подбадривая малость приунывшего Шурку, уверял, что так даже лучше, так как никто не знает, куда они делись при переправе, а значит, и опасаться нечего.

К тому же блеск золотого червонца так ослепил встреченного ими на глухой заимке бородатого чалдона [24], что в их распоряжении оказался легкий бат. Там же они приобрели и кое-какой харч на дорогу, поскольку жестянки с «бифами» очень им пригодились, когда полковник и Шурка, бросив на берегу так выручивший их дощаник, добрую сотню верст топали прямиком по лесной чащобе.

Шурка как раз сделал очередной гребок, когда совершенно неожиданно с недальнего берега их негромко окликнули:

– Эй!.. А вы хто будете?..

Поручик повернул голову, увидел полускрытую зарослями фигуру и, подчиняясь короткому кивку полковника, резко повернул бат к берегу. Чеботарев ухватился за свисающие над водой ветки и удерживал лодку, пока незнакомец не подошел ближе. Судя по одежде, это был или собравшийся на охоту местный житель, или, наоборот, идущий в селение охотник.

Остановившись шагах в трех от воды, мужик скептически оглядел путешественников и весьма дружелюбно заметил:

– Ты, паря, крепчай держися, не то гляди чаво…

В подтверждение своих слов мужик подобрал какую-то палку и, вытянув конец подальше, нажал траву возле самого уреза, отчего висевший на одних корнях подмытый слой чернозема послушно ушел в воду. Ясно, что стоило ступить на такую травку, как стремительное течение немедленно затянуло бы ротозея под берег. Довольный произведенным впечатлением, мужик отбросил палку и поинтересовался:

– Чай, городские?

– Конечно, – с готовностью подтвердил Чеботарев и вдруг с начальническими нотками объявил: – Я инспектор Наробраза [25], со мной уполномоченный. Спасибо за предупреждение и скажите, товарищ, как лучше добраться к школе?

От такого заявления Шурка захлопал глазами, да и мужик, немедленно сменив тон, принялся объяснять:

– Тута выходить сторожко надо… Вы лучше до мостков сплывите, а там бат привяжете и улицей, до церкви, школа в самый раз супротив…

– Спасибо, товарищ.

Чеботарев отпустил ветку, бат развернуло течением, и, оставив мужика возле коварного уреза, Шурка на всякий случай несколькими гребками вывел лодчонку поближе к стрежню [26]. Когда мужик-охотник остался далеко позади, а до показавшихся впереди мостков оставалось еще саженей сто, Чеботарев разулся, вывернул сапожное голенище и достал из разреза подкладки пару сложенных вчетверо листков. Один он спрятал себе во внутренний карман пиджака, а второй протянул Яницкому: