Валерий Есенков - Отпуск

У женщины были прямые широкие полные плечи, крутые сильные округлые бедра, выпуклый мягкий складный живот, ещё тонкая гибкая талия, коротковатые, высоким каблуком удлиненные ноги, белая кожа полного круглого привлекательного лица, умный, чего-то ждущий, чего-то ищущий взгляд странных больших серо-зеленых-синих близко поставленных лаз, длинные сочные яркие губы, блеск выпуклых ровных крупных зубов, пленительный переход от глубокой задумчивости к детскому озорству, смущавший больше всего.

Он скинул шляпу и вежливо поклонился.

Поклон показался слишком почтительным, низким, точно он платил за её комплимент, и снова в душе всколыхнулась волна раздражения.

Всё это было ненужным, враждебным ему: и её странный, чуть прищуренный взгляд, и его слишком низкий поклон, и подозрительно доброе слово, и внезапный намек на сомнительность его репутации одного из лучших русских писателей, которая составилась слишком давно, чтобы кто-нибудь ещё помнил о ней.

На такого рода намек он чуть не ответил ей грубостью, да его спасла долголетняя выучка. Волна раздражения откатилась послушно. Не изменилось лицо, не выдал вялый вежливый голос. Он ответил спокойно, с приветливым холодком:

Ваше мнение льстит мне, сударыня. Сожалению, у вашего лестного мнения есть недостаток: оно более чем преувеличено вашей исключительной добротой.

Женщина долго смотрел, как будто хотела понять, что у него происходит в душе. Её лицо оставалось серьезным. Только рот немного припух, не то от серьезности, не то от растущего озорства, но она ответила просто:

– Я нисколько не увеличила. Ваша «История»…

Хрипловатый несильный искренний голос приласкал его одинокую душу. Он готов был растрогаться, размякнуть, благодарно поцеловать её крепкую руку, однако неожиданность напоминания о давнишнем, едва ли не устаревшем романе задела, насторожила его. Он не шутя заподозрил умело направленную насмешку и, не в состоянии дослушать её, перебил, и растерянность в его голосе смешалась с издевкой:

– Старо, старо, совершенно старо! Я привык, что женщины смеются надо мной беспрестанно, и прощаю им их насмешки ради их красоты. Они же, как дети, не ведают, что творят с нами, мужчинами, пытаясь заглянуть внутрь игрушки, которую им подарили, чтобы узнать, что и как в ней играет.

Она своего взгляда не отвела и твердо сказала:

– Я не смеюсь.

Он театральным жестом приложил руку чуть ниже сердца:

– Благодарю вас, однако на всякий случай прошу, пощадите хоть вы. Человек – такая игрушка, у которой кровь, воображение, нервы…

В знак согласия она чуть приметно кивнула ему головой.

Он закончил осекшимся, умоляющим голосом:

– … долго ли поломать.

Она повернулась к своей спутнице, опуская глаза, и ему показалось, что движения происходят у неё бессознательно. Румянец огнем полыхнул на щеке, обращенной к нему. Она её тронула тылом ладони, точно пыталась стереть. Её голос раздался негромко, с мягким укором:

– Я сказала, что думала.

Он вновь приложил руку к сердцу:

– Благодарю вас… но лучше… не надо.

Она сделала вид, что послушно приседает в ответ.

И он, неожиданно для себя, предложил ей свою руку с ужимкой галантного кавалера, у которого, кроме исполнения этой светской обязанности, нет ничего на уме.

Волжина тотчас ухватилась за мужа, точно он от неё убегал, а она не отпускала его, и громко застрекотала о несравненных вернисажах Парижа, которые вам, именно вам, Жеан Александрович, непременно следует посетить. Волжин переваливался, по обыкновению тяжко вздыхал и крутил головой, непрерывно и, как было видно, бесплодно размышляя, как видно, о неведомых, скрытых туманами судьбах страны.

Идя рядом с Александрой Михайловной, не говоря ни о чем, не слушая стрекотания Волжиной, Иван Александрович понемногу оттаивал. Страх, что она посмеялась над ним, теперь выглядел постыдным, нелепым, и становилось неловко за этот бессмысленный страх, вырвавшийся из каких-то тайных глубин, особенно за глупейшую свою театральность. Он хотел извиниться, но так, чтобы никто другой не заметил его извинений.

По этой причине его внимание ещё обострилось. На Александру Михайловну он почти не глядел, только слушал, ощущал, сопоставлял впечатления.

Её рука лежала спокойно. Голос, жест и лицо выражали именно то, о чем говорила она. Ни кокетства, ни скрытого желания нравиться, тем более коварного умысла голову закружить как будто не слышалось в ней. По всему можно был судить, что ей хотелось, чтобы он принимал её так, как она есть, редчайшее желание в женщине. Его почитал он признаком силы, устойчивости, уверенности в себе.