Валерий Есенков - Отпуск

Ему мерещились ласки маменьки, редкие, но горячие, сладкие до внезапно проливавшихся трепетных слез, и он стыдился порой своего принужденного мужества вдохновенно и прямо описывать неяркие, повседневные, словно бы неприметные, словно бы простительные пороки её, столько лет убивавшие день за днем его душу, и горько было следить, как тоже буднично, неприметно, погибает умный, добрый, нежный Илья, чем-то неразличимым по-прежнему близкий ему.

Острота переживаний, может быть, утратилась им, первый признак усталости, однако их злая, давящая, угрюмая тяжесть казалась словно бы тяжелей.

Такая работа ещё больше выматывала его. Спустя шесть часов он ощущал себя не только уставшим, но и разбитым дотла. В душе была пустота. Он представлялся себе очень слабым, ничтожным, заброшенным, обреченным на глухую тоску, и некуда было деться ему, и ядовитой змеей вползала равнодушная мысль, что лучше всего умереть, и тогда не останется ничего.

Из дома он выбрался как оглушенный, отобедал нехотя, вяло, не глядя ни на кого, испытывая отвращение к людям, к еде.

Лишь после нескольких встреч, после нескольких взглядов, улыбок, мимолетных незначащих слов, которые оживили его, настроение резко переломилось, точно не было ни отвращения, ни мыслей о смерти, ни предчувствий тоски. Одним существованьем своим вереница праздных больных, полубольных и совсем не больных исцелила его. Без всякого перехода он бросился к ним, едва находя в себе силы держаться в рамках приличий. Он без умолку болтал всякий вздор, лишь бы слышать свой голос, лишь бы ловить внимание глаз, лишь бы ощущать хотя бы тень, хотя бы видимость своей близости с пока что живыми.

Болтовня спасала от черной тоски. Понемногу возвращалось трезвое ощущение жизни. Остаток дня протащился почти как всегда, лишь стыдливо припоминалась излишняя смелость его собственных недавних острот, и он старательно следил за собой, чтобы новых глупостей не натворить перед сном.

Но лихорадка творчества больше не томила его. О предстоящей утром работе он даже не думал. Его не тянуло домой, и приходилось изобретать подходящий предлог, чтобы подольше не возвращаться к себе, где его ждала пустота, это вечное следствие излишеств труда.

Одни утренние часы оставались всё ещё плодотворными, и, несмотря на обилие новых знакомств, несмотря на буйство собственной одичалой общительности, он вое одиночество ощущал всё острей. Водяное общество помогало кое-как одолеть утомление, но ровным счетом ничего не давало ему, ни новых мыслей, ни сильных чувств. Водяное общество ещё из него, спасаясь от собственной скуки, вытягивало последние мысли и чувства, так что он страшился не дотянуть до конца, не умереть за столом, это пусть, а вот не поставить последнюю точку романа.

Даже по утрам воображение пробуждалось не сразу, не сразу приходили слова. После трех кружек воды, после долгой прогулки и чашки черного кофе или местного чаю приходилось с полчаса посидеть истуканом, крепкой сигарой по возможности возбуждая себя.

Наконец вдохновение возвращалось к нему. Он писал и писал почти с прежней легкостью и быстротой, то-то и дело, что только почти. Вдруг в нем всё спотыкалось и замирало – замирало надолго.

Тогда он устраивал себе перерыв, и с каждым днем перерывы становились всё дольше, всё тягостней мутили, истязали его. В нем стали появляться первые признаки беспричинного раздражения. Окончив работу, он угрюмо думал только о том, что должен выдержать, что бы с ним ни стряслось. Он шагал, не разбирая дороги, лишь бы идти, и что-то в груди стонало тихо и нудно, а снизу подступала тягучая тошнота, и всё, что успевал мимоходом отметить вокруг, торчало неуместно и глупо.

Он с таким недовольством глядел себе под ноги, что почти наткнулся на Волжину.

Волжина вела под руку женщину.

Женщине было лет тридцать.

Волжина с картинным восторгом закатила глаза и с таким громким пафосом к ней обратилась, что он чуть не заплакал:

– Дорогая Александра Михайловна, позвольте представить вам…

женщина остановила её, мягко отстранив крепкой полной белой рукой:

– Гончарова не представляют…

Он взглянул на неё исподлобья, ожидая услышать очередную, вполне очевидную, непременно пошлую глупость, однако женщина ответила добрым, открытым, задумчивым взглядом и неожиданно тепло улыбнулась, закончив:

– … его почитательницам.

Её слова прошли истомой по сердцу, но он вдруг испугался, что она смеется над ним, и растерянно оглядел её всю, защищаясь.