Валерий Есенков - Отпуск

Экие нервы-то, Господи, как разыгрались опять!

Лицо тронула странная томность, будто и вправду наконец приласкали его. Общественное счастье… тоже… придумал… такие слова…

Он в изумлении сидел над листом, когда за спиной стукнули в дверь. Он вздрогнул и крикнул, забывшись, по-русски:

– Войдите!

Явился серьезно-внимательный Франкль.

Иван Александрович едва успел прикрыть исписанный лист вчерашней австрийской газетой и привести в порядок лицо.

Рыжий немец с благородным негодованием указал на часы:

– Три часа! Вы пропустили обед!

Он с виноватым видом оглядел циферблат:

– В самом деле… Как это так?

Немец справился, напуская суровость, оглядывая его:

– Как ваша печень?

Он пощупал бок, сначала левый, затем, всполошившись, другой, и протянул, словно припомнить хотел:

– Вроде… молчит.

Немец неохотно кивнул:

– Так я и думал.

Он спросил озадаченно, удивленный и молчанием печени и загадочным предвиденьем немца:

– Неужели?

Немец ответил снисходительным взглядом:

– Лицо посвежело, желтых пятен не стало, кожа упруга, настроение превосходно – все признаки правильного действия вод!

Он пощупал лицо и сказал:

– В самом деле…

Немец покосился на стол:

– Это прекрасно! Вы перестали скучать! Скука – верная смерть для больного! Вы спасены! Ваша статистика, как я могу заключить, вам полезна… Ведь это статистика?

Он подтвердил кивком головы, и голос немца тотчас сделался наставительно-звучным:

– Это хорошо, превосходно! Мариенбад стоит того, чтобы вы его описали для русских! Если вы найдете необходимым поведать в вашей статистике и обо мне, я моим долгом почту предоставить материалы, чтобы дать возможность с правильностью и во всем объеме перечислить мои заслуги почтенным читателям. Видите ли, я первым установил, что зеленый цвет экскрементов в период лечения определяется содержанием натра в мариенбадской воде. И я в науку делаю вклад.

Иван Александрович сделал усилие над собой, чтобы ответить серьезно:

– Да, я тоже отметил: экскременты изумрудно-зеленые. Так это от натра? О, я готов в этом деле отметить ваши заслуги!

Немец выпрямился, лицо его важно надулось, голос взвился:

– Но!..

Вскинув голову, он тоже воскликнул:

– Да!..

Немец поднял палец, густо поросший рыжими волосками:

– Не более одного часа в течение суток! Воды не терпят усталости, господин статский советник! Нарушение установленного режима есть ваша погибель!

Он исправно изобразил испуг на лице, сунул руку в карман и поспешно сказал:

– Благодарю вас, доктор! Ни минутой больше! Упаси Бог!

Немец снисходительно принял монету, с той неестественной ловкостью, которая описана Николаем Васильевичем, и удалился.

Иван Александрович расхохотался в закрытую дверь, вскочил как безумный и запел шутовски:

– Не больше ча-а-аса, не больше ча-а-аса…

Взглянул на свой труд, переложил исписанные листы, не поверил глазам и снова переложил:

– Печатный лист! За шесть часов целый печатный лист! Не может быть! Да это же норма для двух, для трех недель ежедневных трудов!

Перемерял строки, мысленно переводя их в набор:

– Печатный лист со страницей!

Он был так изумлен, что присвистнул, высунул дразнящее язык и крикнул вдогонку рыжему немцу:

– Дудки! Один только час?

В опустевшей зале он обедал один. Официанты, одетые в белые куртки, ели за соседним столом, потешаясь над одним из своих, круглолицым, совсем юным парнишкой. Ему удалось разобрать:

– Дурак ты, Карел. Возьми колечко за два флорина да будь посмелее, ни одна не устоит перед этим.

Он подумал, что старика Гете эти парни наверняка не читали, однако вполне разделяли трезвую мысль Мефистофеля, а у него в романе совсем другая любовь.

Время от времени именно Карел вскакивал с места и подавал, сияя глазами, влюбленный, должно быть, полуостывшее блюдо.

Иван Александрович съел без малейшего интереса пять ложек прозрачного супа, баранью котлетку, половину цыпленка и выпил чашечку кофе, после чего в полном одиночестве отправился в горы, легко одолевая подъем.

В горах стыли сосны в хрустальном покое, уходя вершинами в самое небо. Сухой жаркий воздух был пропитан запахом хвои. Зеленые ящерицы дремали на солнцепеке. Свистели малиновки в зеленых кустах.

Он забрался высоко, почти к границе лугов, и присел отдохнуть на высокий высохший пень. Над его головой величаво поднимались вершины. Между вершинами внезапными клочьями прорывалось серебристое небо. Сбоку копошилась муравьиная куча. Черные муравьи прытко шныряли у его расставленных ног. Он разглядывал длинные узкие спинки, изумляясь проворству крошечных тел, но размышлял об Илье, который узнал, часа два назад, что Ольга любит его.