Валерий Есенков - Отпуск

Он тряхнул головой, силясь прогнать наваждение, сглотнул шершавый комок, подступивший к горлу, мешавший дышать, скриплым голосом произнес:

– Мы – разные с ним…

Он знал: это чистейшая правда. Различие он чувствовал остро, однако острота не утешала его. Он думал холодно, вязко:

«Да, мы разные, непохожие, несравнимые, но… не чужие. Ему назначены эти изящные миниатюры, мне определена глубокая, тяжкая борозда, громадные пласты неподатливой жизни, и потому моё орудие должно быть иным. Его судьба наградила тонкой кистью художника, мне вручила деревенский усадистый плуг. Пусть он себе рисует свое, мне надо землю пахать…»

Губы шевельнулись потерянной, неловкой улыбкой.

Кажется, всё было верно в его рассуждении, ни одного слова оспорить было нельзя, поскольку он ощущал под рукой именно тяжесть, неподатливость плуга, но сердце продолжало просить богатой палитры, нежных, изысканных красок, ароматов полей и лесов.

Он поднял и взвесил на раскрытой ладони стопу манускрипта.

Стопа пришлась тяжела.

Он произнес, желая быть твердым, надеясь себя укрепить:

– Нет, нет и нет! У меня дело не в слоге, а в полноте, в оконченности целого здания. Как будто громадный город явился передо мной, и читатель поставлен должен быть так, чтобы охватить город весь, целиком, чтобы увидеть, где начало, где середина, конец, чтобы решить, отвечают ли предместья этому целому, верно ли расположены башни, сады, и не должно быть ему дела, служил материалом для города камень или кирпич, гладки ли кровли, фигурны ли окна. Если захочет, пусть дополняет воображением, пусть сыщет краски свои…»

Он говорил, убеждал, а все-таки твердость выходила неважной: он в глубине души понимал, что и громадное здание смотрелось бы лучше, отделай он кровли поглаже, фигурней выруби окна, такие вещи делать тоже надо уметь, и если он так пространно рассуждает о плуге, то лишь потому, что не владеет ни тонкостью кисти, ни красками, чтобы выступил в его здании не один только дикий гранит.

Он лишь оправдывал свои слабости, свои недостатки, которые невозможно ничем оправдать.

Он бессилен был перед ними.

Вот оно! Это служба иссушила его, добросовестно исполненный долг. Справедливо! Когда в последний раз он видел поля, когда срывал ландыши с каплей росы, когда вдыхал запах сиреней?

Он потоптался на месте.

Что ему делать теперь?

Он уже не мог не писать… Что ж, писать, как придется?..

Он сказал вслух, точно звуками голоса надеялся укрепить, приободрить себя:

– Слог выработался в том направлении, какое необходимо тебе. Надо писать, отдаваясь привычке, и баста!

И возвратился к перу, безучастный, холодный, и с размеренной аккуратностью исполнительного чиновника, закаленного службой, стал продолжать:

– А резеду вы любите? – спросила она.

– Нет: сильно очень пахнет; ни резеды, ни роз не люблю. Да и вообще не люблю цветов; в поле ещё так, а в комнате – сколько возни с ними… сор…

– А вы любите, чтоб в комнатах чисто было? – спросила она, лукаво поглядывая на него. – Не терпите сору?..

Он писал через силу, но сама работа понемногу увлекала его. Вновь плотнее посыпались мелкие буквы. Временами казалось, что седой великан стоял рядом, наблюдая из-за плеча, ласково усмехаясь, и от его усмешки поднималось волнение, мысль становилась острее, проницательней, точно объемней, это всё плуг забирал, а он каждую новую фразу представлял на строгий тургеневский суд, мол, гляди, глубоко ли забрал, и как будто с его одобрения тут же бросал на бумагу.

Одним духом изобразил он, как Илья с Ольгой объяснились в любви, остановился, перечитал ещё раз, перечитал и в другой.

Поднялся, приблизился к зеркалу, как на чужого, не знакомого ему человека поглядел на себя.

Щеки пылали, в висках билась кровь, буграми вздувая синие вены, а глаза-то, глаза – глаза так и горели упрямством и силой! Такие творились с ним чудеса.

«Увидел бы, тот-то, что бы сказал? Где он теперь? В Куртавнеле? В Париже? С этим, пожалуй, не стыдно явиться к нему… нет… пожалуй, не стыдно… Мол, вот, не молчу… Станет слушать, пригнувши к плечу громадную серебристую голову, играя белыми большими руками, подымется, растроганный, изящный, громадный, как башня, улыбнется полусмущенной детской улыбкой, может быть, уронит слезу, уронит, уронит, на слезы он слаб… и в медвежьи объятия заключит… Общественное счастье почует, должно быть…»

И вдруг в самом деле ощутил на спине похлопыванье его поднимающих рук.