Гэри Дженнингс - Наследник

По прошествии нескольких дней ко мне заявился abogado и сообщил о приговоре, о котором мне уже было известно от Матео. Правда, я притворился несведущим и сделал вид, будто очень удивлён, что сумел избежать костра. Надеясь, что это не будет истолковано как сожаление, я поинтересовался, чему обязан такой милостью.

— Непостижимы пути Господни, — напыщенно ответил он.

Auto-da-fe. Акт веры.

Quemadera, как называлось место для сожжения, соорудили на углу Аламеды. Там имелся деревянный помост с павильоном вроде того, что воздвигли для особо знатных граждан Веракруса во время чествования нового архиепископа. Разница была лишь в том, что теперь грандам предстояло выслушать проповедь братьев из святой инквизиции и приговор, после чего полюбоваться, как живых людей поджарят, словно поросят к обеду.

Матео, который, похоже, хоть и постоянно оставался со мной в темнице, имел на Аламеде глаза и уши, сказал, что приготовления к аутодафе велись больше недели и что вся страна восхищена их размахом. Люди со всей Новой Испании толпами стекаются в столицу, чтобы стать свидетелями разнообразных наказаний и, конечно, сожжения, которое увенчает собой праздник. Я говорю «праздник», потому что действу придавался пафос религиозного торжества.

Ударили барабаны, послышались хлопки и восклицания, и впереди нас двинулась процессия портшезов, в которых восседали прислужники святой инквизиции в сутанах из тонкого сукна и шёлковых чулках.

За ними, словно самое горделивое рыцарство страны, на прекрасных конях с великолепной сбруей, в сверкающих латах, ехала церковная стража.

Балконы особняков, располагавшихся вдоль нашей дороги, украшали роскошные ковры, гобелены и знамёна, с родовыми гербами их владельцев. Похваляясь богатством, хозяева выставляли на балконы канделябры и сосуды из чистейшего серебра и золота. Я в этой показухе смысла не видел; что же до моей единственной драгоценности, креста, повешенного мне на шею матерью в бытность мою младенцем, то он исчез. Его забрал мой адвокат.

Затем в процессии следовали мы, носители san-benitos [7], и тут-то я понял, для чего нам обнажили торсы. Зеваки, потешаясь, швыряли в нас камнями, гнилыми овощами и фруктами, и по нагим телам всё это ударяло больнее. Особенно усердствовало в этой жестокой забаве городское отребье — уличные leperos.

Каждый из нас нёс в руке зелёную свечу — ещё один символ победы святой инквизиции над дьяволами, подвинувшими нас к грехам.

За нами, идущими пешком грешниками, катила позорная колесница с доном Хулио, Инес и Хуаной. Когда они появились, я заплакал, хотя свидетели казни и могли счесть меня трусом, оплакивающим собственную участь.

— Не плачь, — сказал мне Матео. — Дон Хулио предпочтёт, чтобы достойные люди почтили его храбрость, а не оплакивали его. Когда он посмотрит на тебя, дай ему понять взглядом, что ты уважаешь его и приносишь ему клятву отомстить.

Я не внял этим словам, ибо не мог не скорбеть по дону Хулио, по его сестре, испуганной пташке Инес, что обрела наконец храбрость, и по его несчастной племяннице, женщине-ребёнку, чьи хрупкие косточки ломались легче, чем солома.

Процессия добралась до quemadera, и тех из нас, кому предстояло бичевание, привязали к столбам. Когда привязывали меня, я поднял глаза и увидел свисающий с балкона герб дона Диего Велеса, а также стоящую на этом балконе группу людей. Рамон с Луисом, погубившие мою жизнь, тоже находились там. Потом рядом с Луисом произошло какое-то движение, и внезапно оказалось, что я смотрю в глаза Елены. Какое-то мгновение она смотрела вниз, на меня, взгляд её не блуждал по quemadera. Но прежде чем на меня обрушился первый удар, девушка ускользнула с балкона и пропала из виду.

Я и раньше подозревал, что мою жизнь выкупила она, но не имел уверенности, а вот теперь точно узнал, кому обязан спасением. Елена пришла сюда не затем, чтобы смотреть на мучения наказуемых, но желая удостовериться воочию, что меня действительно не сожгут. А может быть, дать мне понять, что она возвращает долг Сыну Камня, даровавшему жизнь её пьесе.

Выдержать бичевание, не лишившись чувств, считалось признаком мужества и стойкости, но я молил Бога отнять у меня сознание, лишь бы не быть свидетелем того ужаса, который вот-вот сотворят с самыми близкими мне людьми. Г лаза я отвести ещё мог, но руки мои были связаны, и уши оставались открытыми. Хуже того, мой столб для бичевания оказался одним из ближних к кострам. Я слышал почти всё.