Гэри Дженнингс - Наследник

В туннеле я вообще не был ни разу, никакой шестиконечной звезды в глаза не видел, но возразить на сей раз не мог — с кляпом-то во рту. Тем паче что признание нас, и меня и дона Хулио, виновными было предопределено. Что бы я ни сказал, взывая к фактам и разуму, повлиять на исход дела это уже не могло.

Мой адвокат ни разу не задал никому из свидетелей ни единого вопроса.

Наконец кляп изо рта вытащили, и судья поинтересовался, что я могу сказать по существу предъявленных обвинений.

— Все они вздорны! — завил я. — Ваш суд имеет такое же отношение к справедливости, как другой суд над евреем, состоявшийся много лет назад.

— Ага, обвиняемый, значит, вы признаете себя евреем? — обрадованно воскликнул судья.

— Под евреем я подразумеваю нашего Спасителя Христа, в честь коего я был назван при крещении. И я, подобно ему, сейчас претерпеваю мученичество по ложному обвинению.

Трибуналу мои слова не понравились, и меня спровадили в темноту каземата, где я в одиночестве провёл ночь. Поутру дверь распахнулась, и меня снова вывели — как я был уверен, чтобы сжечь на костре.

Но вместо этого меня отвели вниз, в большое полуподвальное помещение, где уже находились пятеро узников, в том числе один, хорошо мне знакомый.

Не обращая внимания на его смущение, я заключил amigo в крепкие объятия. Потом Матео отвёл меня в уголок и заговорил шёпотом:

— Тебя не сожгут, Кристо, но приговор тебе вынесен суровый. Сто плетей и отправка на северные рудники.

— Откуда ты знаешь?

— Мой двоюродный брат из Оахаки, разбогатевший на скупке у индейцев земель в обмен на выпивку, выкупил у святой инквизиции и мои грехи. Представил им нашу родословную, убедил в чистоте крови и добился того, что меня доставят в Акапулько и посадят на борт манильского галеона. Правда, многие считают, будто это никакое не облегчение участи. Путешествие через океан подобно переправе через реки подземного царства к вратам Аида. Мало кто из людей его выдерживает, а у тех, кто выдерживает, появляется возможность быть съеденными туземцами. По моей просьбе кузен хлопотал и за тебя, но ему объяснили, что для вероятного marrano ссылка на Филиппины невозможна. Но он выяснил, что кто-то заплатил за спасение твоей жизни. Конечно, каторга на рудниках не намного лучше сожжения на костре, однако ты, по крайней мере, будешь жить, и возможно когда-нибудь... Кто знает?

Матео пожал плечами.

— А как насчёт дона Хулио, Хуаны и Инес?

Лицо моего друга помрачнело, и он отвёл глаза.

— Увы! Они будут сожжены на костре.

— ¡Santa Maria! — прошептал я. — Неужели их нельзя было выкупить?

— Но Инес и Хуана — marranos!

— Не верю.

— Изабелла нашла у них книгу с описанием иудейских обрядов.

— Это подлог. На ней не было инициалов дона Хулио.

— Так она и принадлежала не дону Хулио, а им. Я сам видел её на гасиенде. И обряды они обе действительно исполняли, это я тоже видел собственными глазами. По этой причине дон Хулио и спровадил сестру с племянницей на гасиенду. И всячески предостерегал их от того, чтобы они держали при себе иудейские книги и предметы культа. Но Хуана с Инес не послушались, привезли книгу в город, а Изабелла нашла её и использовала против них. Монахи показывали книгу также и мне, но я заявил, что в жизни её не видел.

— Не могу поверить, чтобы эти милые женщины были marranos. Ведь они наши друзья!

— Не просто друзья, Бастард. Они наша семья!

— И ничего нельзя сделать?

— Если они раскаются, их перед сожжением удавят гарротой. Вообще-то женщины, покаявшись, могли бы вообще избежать сожжения, но обе наотрез отказались. Маленькая робкая пташка исполнена решимости умереть за свою веру, ну а Хуана, я думаю, просто устала от жизни. Разумеется, дон Хулио, узнав, что его сестра и племянница обречены, тоже отказался покаяться.

— Безумие! Это похоже на пьесу, написанную и поставленную сумасшедшим.

— Нет, Кристо, это не пьеса. Всё гораздо печальнее, чем в любой трагедии. Кровь здесь прольётся настоящая. Это кошмар, воплотившийся в жизнь.

Аутодафе было не простым сожжением еретиков, но представляло собой масштабное и поучительное зрелище, позволявшее любопытствующим стать свидетелями самых разных наказаний за различной тяжести прегрешения. И хотя никто из нас, заключённых в камере, не был приговорён к сожжению, всем нам предстояло стать участниками страшной церемонии.

Матео предупредил меня, что никому в камере, пусть они и товарищи по несчастью, доверять нельзя. Если эти люди и не стали ещё шпионами святой инквизиции, то запросто станут, в надежде хоть немного облегчить свою участь.