Бенито Гальдос - Кадис

– Он выразил нам свое презрение, – чуть слышно шепнула Пресентасьон. – Смотрите, покраснел, как помидор. Угрожает трибунам за то, что над ним смеются. Да, сеньор Остоласа, вы смешны… Поглядите-ка на этого урода. Пугало! Почему его не лишат слова? Деревенщина, а не проповедник… Поносит всех. А что вы сами смыслите, вы, невежда? Раз в нашем доме его слушают разинув рты, так он уж вообразил, что и здесь его должны терпеть…

– Долой святошу! – раздался чей-то голос с балкона.

Сумятица и крики заглушали оратора, и приставы пригрозили выкинуть нас всех на улицу.

– Сеньор де Арасели, – сказала Пресентасьон, взбудораженная и раскрасневшаяся, – мне доставило бы огромное удовольствие… Знаете что? Я ужасно обрадовалась бы… Знаете чему? Вдруг сеньор председатель вскочит и задаст хорошую трепку Остоласе.

– Здесь не принято бить депутатов.

– Не принято? – удивилась девушка. – Напрасно. Я до утра хохотала бы. Дать ему раза два палкой по спине, да, сеньор, а еще лучше – четыре, как он того заслуживает. От всего сердца ненавижу его. Это он нашептывает маме, что надо держать нас взаперти, не разрешая ни говорить, ни смеяться, ни глазом моргнуть. Асунсьон называет его тупицей. А вы как считаете?

– Да пошел он к черту! – рявкнул кто-то из глубины галереи.

– Куманек, – закричал другой, обращаясь к оратору, – ты что, взаправду сердишься или так, для виду?

– Сеньоры! – воскликнул слащавым голосом длинноволосый и желтолицый журналист, вертя головой то вправо, то влево, – вы ведете себя недостойно культурного народа. Мы пришли сюда слушать, а не кричать.

– Дорогуша, – съязвил сидевший поблизости насмешливый старичок, – не разберу – это человек говорит или осел ревет?

– Меня не проведешь! – раздался еще один возглас.

– Сеньоры, право, председатель выгонит нас, и к тому же мы пропускаем самое интересное.

– Донья Пресентасьон, – обратился я к девушке, – нам лучше выйти. Галерея волнуется, неосторожно оставаться здесь долее. Кроме того, девушки не появляются. Мы должны поискать их.

– Посидим еще… Скажите, дон Габриэль, – продолжала она с чарующей наивностью, – все эти люди… для чего они собрались сюда – чтобы поговорить и покричать?

Я ей высказал свое мнение, но она меня не поняла.

– Остоласа продолжает. Машет руками, словно ветряная мельница крыльями… Все смеются над ним. Вижу, что в кортесах, как и в театре, есть свой шут.

– Это и в самом деле так.

– Здесь за шута Остоласа… А рядом с ним сидит, кажется, сеньор Тенрейро… Вот так пара! Пожалуй, он тоже захочет выступить… Скажите, кто это сеньор Предыдущий, которого все бранят?

– Предыдущий – это тот, кто выступал раньше.

– Скажите, а когда у нас снова появится король, он тоже придет сюда читать проповедь?

– Не думаю.

– А что это значит, что кортесы дадут нам свободу, как говорят кругом?

– На такой вопрос в нескольких словах не ответишь.

– Я это так понимаю… К примеру, кортесы объявят: «Приказываю вам, испанцам, после полудня отправляться на прогулку, раз в месяц ходить в театр, а завершив дела, отдыхать на балконе… Запрещается читать в семье молитвы более одного раза в день… Запрещается заключать браки против воли, а коли охота, пусть разводятся… Все вправе всласть веселиться, не нарушая благопристойности».

– Кортесы сделают все это и гораздо больше.

– О сеньор де Арасели, как мне весело!

– Почему?

– Сама не знаю. Я готова без конца смеяться. Всякий раз, когда мне удается сбежать из дому и почувствовать себя более или менее свободной, мне кажется, что моя душа вот-вот вырвется из тела и полетит, танцуя и прыгая, по всему свету. Меня опьяняет воздух и сводит с ума солнечный свет. Не правда ли, все вокруг так прекрасно, все ораторы, кроме Остоласы, так хороши; мужчины – добры и справедливы; женщины – красавицы; дома, улицы, небо, кортесы с их председателем и их «предыдущим» – все улыбаются мне. О, как мне здесь нравится! Инес и Асунсьон куда-то исчезли, дона Пако тоже не видно. Чем позднее они придут, тем лучше. Да, вот еще… Почему вы перестали бывать у нас? Мы смеялись над вами.

– Надо мной? – переспросил я в смущении.

– Ну да, ведь вы прикинулись святошей, чтобы понравиться маме. Вы так хорошо разыгрывали свою роль! Точь-в-точь как мы.

Меня удивило, с какой смелостью это простодушное дитя признавалось в том, что обманывает свою мать.

– Приходите к нам. Беседовать с вами нам, конечно, не разрешалось. Но мы забавлялись тем, что разглядывали вас.