Бенито Гальдос - Кадис

– Их поищет дон Пако. Я пришла сюда, чтобы увидеть все, сеньор де Арасели. Побудьте со мной здесь. Сестра и Инес могут присоединиться к нам позже, если им вздумается. Никто не велел им отставать от нас.

– Но вы не заметили, в какую сторону направились они с лордом Греем?

– Нет, не заметила, – ответила она, не отрывая взгляда от происходившего перед ее глазами. – Знаете, сеньор де Арасели, это просто замечательно. Мне здесь нравится ничуть не меньше, чем на бое быков.

Я попытался найти место и усадить девушку, для этого мне пришлось потеснить кое-кого из публики, устроившейся здесь с начала сессии и с благоговением слушавшей дебаты. Одни заворчали, другие принялись недовольно перешептываться, но в конце концов для Пресентасьон нашлось местечко, а я примостился рядом с ней. Мое беспокойство было так сильно, что я то и дело приподнимался и, перегнувшись через перила, оглядывал зал заседаний и набитые до отказа ложи. Надо заметить, что наши соседи состояли из пестрой смеси простолюдинов, почтенных розничных торговцев, лавочников, журналистов и праздношатающихся завсегдатаев улицы Анча; было среди них и несколько девушек из разных слоев общества.

Церковь, превращенная в зал заседаний, была невелика. Депутаты занимали середину храма, президиум восседал на амвоне, алтари были затянуты камкой, которая скрывала их вместе со статуями от посторонних глаз, ибо алтари не имели никакого отношения к происходившему в тот момент. Архитектор Праст, взявшийся переоборудовать церковь под зал заседаний кортесов, несомненно, правильно поступил, рассудив, что подобное новшество придется святым не по вкусу. Читатель, наверное, полагает, что депутаты поднимались со своих мест и шли произносить речь на кафедру. Ничуть не бывало. Депутаты говорили, как и нынче, со своих мест, а источенная червями кафедра пустовала… В церкви имелись боковые ложи, отведенные для дам, дипломатов и прочей изысканной публики, а внизу, за деревянными перилами, были поставлены скамьи, предназначенные для народа, который и наводнил их с первых же заседаний и шумел там, нимало не заботясь о достоинстве суверенной нации.

Пресентасьон пожирала глазами депутатов, в особенности когда они брали слово, публику в ложах, приставов, занавес, портрет короля. Она сосредоточенно прислушивалась к гулу, столь характерному для всякого зала заседаний, где сталкиваются благородный энтузиазм и низкий эгоизм; ей чудились дыхание страстей, дыхание тысяч и тысяч противоречивых мыслей, рождавшихся в лихорадочном мозгу кортесов. Я заметил, что девушка потрясена увиденным, и спросил ее:

– Нравится вам это зрелище?

– Очень. Нам говорили, будто оно отвратительно, нет, оно прекрасно. Кто этот сеньор, что сидит посреди?

– Это председатель. Тот, который всем руководит.

– Ага, ага… а когда он пожелает отдать приказание, он взмахнет белым платком.

– Нет, донья Пресентасьон. Так делается на бое быков, а здесь председатель звонит в колокольчик.

– А откуда выходит депутат, чтобы произнести речь? Из-за той занавески или вон из той двери?

– Депутат ниоткуда не выходит, здесь нет ни загона, ни занавеса. Депутат сидит в своем кресле и встает, если желает взять слово. Посмотрите. Все сидящие там – депутаты.

Приобретая новые и новые познания в дотоле ей неведомых парламентских делах, девушка не переставала удивляться. Поглощенная происходившим, она отрывалась лишь затем, чтобы задать мне вопрос – порой столь забавный и простодушный, что я терялся, не зная, как на него ответить. Она была лишена всякого представления о том деле, которое развертывалось на ее глазах, и с глубоким волнением следила за его ходом; но при этом ей были совершенно чужды какие-либо политические соображения; необычайно впечатлительная, она выросла взаперти, но природа подарила девушке мощные крылья, и она ими взмахнет, если ей только когда-нибудь удастся сбросить с себя путы рабства.

Нежная, отзывчивая, непостоянная, озорная, она в результате полученного воспитания стала на редкость ловкой притворщицей и актрисой, сохранив при этом столько наивности, что сердце ее, казалось, лежит у вас на ладони, а душа не скрывает ни единого тайного помысла. Нет сомнения, что только под влиянием неодолимого стремления к свободе девушка иной раз бывала слишком резка и даже чуточку развязна. В дополнение ко всем этим качествам она была фантазеркой, каких мало; никакого образования, кроме религиозного, у нее не было, так что неудивительно, если порой она изрекала глупости. Мне нередко случалось наблюдать, как, вырвавшись на миг из-под тягостной материнской опеки, Пресентасьон давала себя увлечь потоку безудержного воображения, мыслей и желаний. Попав на заседание кортесов, она положительно потеряла власть над собой, все ее чувства были обострены, нервы напряжены до предела.