Эптон Синклер - Жатва Дракона

Все, что он оставил, было великолепной коллекцией картин, которая по его завещанию должна была перейти в музей. Эти картины представляли его вкус, подкрепленный Золтаном в течение десятка лет, а также Ланни за время вполовину меньше. У него было спокойное убеждение, что в его галерее не было ни одной второразрядной работы. Он отличался от других коллекционеров, которых знал Ланни, потому что у него не было прихотей и особенностей, которые можно было бы удовлетворить. Если он скажет: "Это искусство!", то потому, что великий художник выбрал отличную тему и выполнил её великолепно. Итак, теперь, когда картину Каналетто повесили перед мистером Уинстедом, и он сел и изучал её, то Ланни затаил дыхание. Он сказал Герингу, что сможет получить двадцать тысяч долларов за эту не очень большую картину, изображавшую Венецию двести лет назад. (Венеция не сильно изменилось за это время). Ланни не сказал, кому принадлежала эта картина, а Харлан Лоуренс Уинстед был настолько привередлив и требователен, что он, возможно, не захотел бы иметь в своем доме то, что напомнило бы ему немецкого барона-разбойника прежних времён с пивом в его дыхании и кровью на его руках.

Но произведения искусства не имеют запаха, будь то пиво, кровь или грязные каналы древнего итальянского города. Мистер Уинстед спокойно сказал: "Я думаю, что Каналетто принадлежит моей коллекции". И это было все. Ланни объяснил: "Владелец предпочитает остаться неизвестным и разрешил мне подписать купчую". В этом не было ничего необычного, поскольку многие старые семьи Европы считали своего рода унижением, когда расставались со своими сокровищами искусства. Покупатель сказал своему секретарю выписать чек, а Ланни написал купчую, в которой указал имя художника, тему и размер. Так он заработал комиссию, которая оплатит все его поездки в самом элегантном стиле.

Два эксперта были приглашены остаться на обед. Двое одетых со вкусом слуг молча обслуживали их. Обедать в Пастушьем углу было чем-то вроде посещения церковной службы. Только разговор касался салонов в Париже, Лондоне и Берлине, а также художников, которые "поднимались", и других, которые представляли ложные тенденции. Извращенность, как представляется, укоренилась в человеческой природе, а охота за известностью так же распространилась в области искусства, как и в литературу, политику или общественную жизнь. Но эти три элегантных джентльмена со вкусом отреклись от нее с тихой серьезностью. Всё время они говорили только об изобразительном искусстве, и если бы ничего не знать о жизни, то можно было бы прийти к выводу, что правильное наложение краски на холст, карандаша, мелка или пера на бумагу было целью, для которой Всемогущий создал вселенную.

VIII

Когда Ланни вернулся в свой отель, он обнаружил в своей почте простой конверт, что заставило его сердце дрогнуть. Он был адресован в поместье Робби и переслан из Ньюкасла. В письме не было ничего, кроме телефонного номера, на который Ланни тут же позвонил. Когда он услышал голос своего друга, он спросил: "Вы можете быть на северо-западном углу 35-ой и Лексингтона через десять минут?" Это, конечно, было равносильно словам: "Я разговаривал с отцом".

Ланни подъехал и взял в машину коллегу-конспиратора. "Добро пожаловать в наш город!" – сказал он с усмешкой. И затем без промедления: "Мой отец все еще ждет окончательного отчета, но пока все выглядит хорошо".

"Все в порядке", – ответил другой. – "Я не был в вашем городе больше десяти лет, поэтому я не скучаю".

"То, что вы сделали, поразило меня!" – воскликнул американец. – "Как же вы это сделали?"

– Предполагается, что я не должен рассказывать, но на самом деле я знаю очень мало. Мне повезло, когда я наткнулся на нужного человека. Он сказал, что попробует, и это всё, что я знаю. Мне сказали оставить машину в определенном месте, а устройство разобрали и уложили в машину к семи часам утра в воскресенье. Я пришёл туда в назначенное время, и этот человек сказал: 'Всё готово и всё здесь'. Я взял всё на веру, и вот я здесь.

– Это то, что вы, немцы, называете Tüchtigkeit .

Монку хотелось узнать: "Видели ли вы что-нибудь в газетах по этому поводу? Я читал всё, что мог получить".

– До того, как я уехал, ни в Германии, ни в Лондоне не было ничего, и я пришел к выводу, что это, должно быть, кража в организации, совершённая своими же сотрудниками, и что кто-то заинтересован в том, чтобы не поднимать шума.

– Можете держать пари на это. Но это стоило немалых денег, я должен был пообещать привезти пятьдесят тысяч марок.